не ваши «дрова», свою бы уже бы давно закончил.
— Да-а-а… — задумалась завмаг и сделала предложение, от которого мне трудно было отказаться. — С такими деньгами трудно… Их просто не откуда взять. Ведь мы же не на рынке. У нас строгий учёт и, как ты понимаешь, такой же, если не строже, контроль. Вся аппаратура уходит строго по номиналу, если тебе что-то говорит это слово, то ты должен понимать, что лишним деньгам просто не откуда взяться.
— Я понимаю. Но тогда мне просто нет никакой выгоды.
— А радиодетали, что ты покупаешь у нас?
— Я брал их за две-две с половиной цены у ваших перекупщиков на базаре.
Заведующая покраснела.
— Моя аппаратура не становилась дороже. Просто я меньше получал дохода, а значит и прибыли.
Я «бил» представителя торговли хорошо ей понятными аргументами.
— Ничего страшного. Мне и этого хватало. А ваши «Акаи» так много у меня забирают времени, что мне выгоднее отказаться от такой «подработки». Одно дело тупо собирать схемы, а другое дело искать поломку там, где не нашли ваши «эксперты». Трудозатраты за единицу времени больше, а доход меньше. И где в этом выгода?
— Да-а-а… Убил — не то слово… Просто размазал по стене…
Ирина Григорьевна некоторое время задумчиво сидела, глядя в окно. Это происходило в тот понедельник, когда я поехал за костюмами животных. Потом она сказала:
— Не всё, Женя, измеряется деньгами. Очень много дают и простые человеческие отношения. Вот ты сейчас поедешь за костюмами, которые мне даст моя знакомая.
Я даже лицом не дрогнул. А она ждала моей реакции, моего эмоционального всплеска, конфликта, в который она бы вплела свои нравоучения и посеяла чувство вины. Я был стар и женские уловки на меня не действовали. Я знал, что сие человеческое племя, испорченное сатаной, существует только для того, чтобы пользоваться мужчинами, вселяя в них вышеупомянутое чувство вины. И мы, мужики, даже зная это, всё равно без них жить не можем, ибо Бог сделал нас единым целым только вместе. А сатана и над мужиками поэкспериментировал на славу, так что… Да-а-а…
Не получив нужной реакции на её слова о человеческих отношениях, Ирина Григорьевна вздохнула.
— Мы могли бы рекомендовать твои изделия заинтересованным людям. Не продавать, нет. Рекламировать, что ли. К нам заходят все музыканты города и края. Все они сами делают себе аппаратуру.
— Это хорошо, но у меня не фабрика по производству радиоаппаратуры. Я делаю её для себя и для друзей. Вон Андрею сделаю примочку для барабанов, сустэйн, флэнджер, фуз для моих музыкантов. Ритм машину…
— Что за ритм машину? — заинтересовалась завмаг. — Это как барабаны, что ли?
— О! Вы и в этом разбираетесь?
— Читаем профильную аппаратуру, — горделиво проговорила завмаг. — То есть, я правильно поняла?
— Да, — сказал я. — Не хочу зависеть от барабанщика. Дома записываю свою музыку.
Ирина Григорьева покачала головой. Её лицо источало всю гамму чувств одновременно: испуг, неуверенность, восхищение, удивление…
— Ты очень странный мальчик, Женя, — наконец проговорила она задумчиво. — Хорошо. В счёт наших будущих премий я заплачу тебе, как ты просишь, из своих денег. Хотя перед праздниками это и не желательно. Но другого выхода, видимо нет…
Она снова сделала большую паузу, глядя на молчащего меня, вздохнула и полезла в свою сумку. Протянув мне пачку десятирублёвок, перевязанную бумажной банковской ленточкой, она усмехнулась и едва заметно, словно что-то для себя решив, покачала головой.
— Стойкий оловянный солдатик, точно знающий, что ему надо для жизни.
— Мне сейчас очень дорого время, Ирина Григорьевна.
— Ну, да, а время — деньги.
— Время — не только деньги, Ирина Григорьевна. Время — это жизнь. А жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за прожитые годы.
— И это мне, сорокалетней женщине, говорит двенадцатилетний мальчишка. Да у тебя ещё вся жизнь впереди!
— Вы так думаете? — спросил я, и она вздрогнула, увидев в моих глазах нечто такое, что испугало её. Не знаю, что именно она увидела, но то, что в моих глазах встали слёзы, это точно.
— После нового года тебе поставят телефон, — очень тихо сказала завмаг.
— Хорошо, — также тихо прошептал я, боясь, что из моих глаз брызнут слёзы. Пусть сегодня вечером тётя Валя зайдёт, и заберёт список нужных мне для ремонта следующих усилителей радиодеталей. А водитель пусть их привезёт на следующий день прямо к школе к большой перемене. Буду его специально ждать.
— Договорились. И заберёт готовые «Акаи»?
Я кивнул.
— Спасибо Ирина Георгиевна, за понимание.
— Да ладно! Иди уж, мастер!
* * *
Двадцать восьмого вечером микшерский пульт был собран и отлажен. Все усилители были отрегулированы и выдавали нужный звук. Оператора у нас не было, да и знал этот агрегат только я сам, а поэтому на утренней репетиции, на пульт было позволено смотреть с расстояния не ближе метра.
На сцене я выбрал себе левый от зрителей угол и заставил его своей аппаратурой. Там стояло несколько магнитофонов (в том числе и пара дек «Akai 400D SS каждый с четырьмя индикаторами»), усилители, микшерский пульт, колонки. Семёныч по моим эскизам изготовил «стойку» из широких алюминиевых уголков и аппаратура стояла в ней, прислонённая к стене. Он, кстати сказать, привёз стойку утром двадцать девятого и вместе со школьным трудовиком собрал её на сцене. Вместе с ними мы перенесли мою аппаратуру из дома в школу.
Когда расставили всё по своим местам и включили, все, даже я, ахнули. Семёныч прослезился и потрепал меня по затылку. Бобины крутились, огоньки мерцали, индикаторы горели жёлтым светом и подрагивали тонкими стрелками. Зрелище для современной молодёжи было завораживающим. Особенно впечатляли огромные тысячеметровые бобины диаметром в двадцать девять сантиметров с вращающейся надписью «Akai».
— Я не сомневался в тебе, конечно, Женёк, но такого, даже я не ожидал! — наконец выдавил из себя Семёныч.
— Этот повод надо отметить, — сказал Андрей Петрович, потянув Семёныча за рукав.
— Только вы не в школе. Нате ключ от дома и ступайте туда. Заодно можете прилечь в моей комнате. Там пол тёплый. Ковёр… И лоджия же стоит…
Лоджию поставили они же неделю назад. За что я им был несказанно благодарен, и благодарность моя имела вполне материальную основу.
Мужики переглянулись и вышли из зала в сторону мастерских.
— Пусть делают, что
