Читаем без скачивания Зов Ктулху: рассказы, повести - Говард Лавкрафт

и не романтизировал – он даже не пытается навязать нам болтушку из эфемерных мечтаний, но холодно и иронически показывает неизменный, механистический, крепко укорененный мир кошмаров, который он видит целиком, ярко, точно и безошибочно. Один бог знает, каким был этот мир и где Пикман подглядел своих богопротивных тварей, которые скачут, прыгают и ползают в нем; но каков бы ни был нечестивый источник его образов, одно ясно как день: Пикман был во всех смыслах – в своих идеях и их воплощении – неизменным, последовательным, почти убежденным реалистом.

Тем временем мой хозяин уже вел меня в подвал, в свою любимую мастерскую, и я старался заранее взять себя в руки, чтобы не поддаться адскому воздействию незаконченных картин. Едва мы достигли последней отсыревшей ступеньки, как он осветил фонариком угол довольно большого пространства, показав мне круглую кирпичную кладку того, что наверняка было большим колодцем в земляном полу. Мы подошли поближе, и мне показалось, что он не меньше пяти футов в диаметре, со стенами в добрый фут толщиной и дюймов на шесть выступает над полом – надежная работа семнадцатого века, если я не ошибался. Пикман сказал, что как раз это он имел в виду – вход в туннели, которые пронизывают весь холм. Случайно я обратил внимание, что вход не замурован и его закрывает тяжелый деревянный диск. Представив себе, куда может привести этот ход, если дикие намеки Пикмана не были простой риторикой, я вздрогнул, но потом повернулся и отправился следом за ним в узкую дверь, что вела в довольно большую комнату с деревянным полом, обставленную как мастерская. Необходимое для работы освещение исходило от карбидной лампы.

Незаконченные картины на мольбертах и вдоль стен были такими же отвратительными, как картины наверху, и демонстрировали тщательность художественного стиля Пикмана, который скрупулезно планировал рисунок, и карандашные линии лишь подтверждали дотошность, с какой Пикман выверял перспективу и пропорции. Великий человек – я говорю это даже теперь, зная столько, сколько не знает больше никто. Мое внимание привлек большой фотоаппарат, лежавший на столе, и Пикман сказал, что берет его с собой, когда ищет задний план для своих работ, и фотографии помогают ему вспоминать тот или иной пейзаж, а также избавляют от необходимости тащить мольберт куда-нибудь в город. Фотографию он считал ничем не хуже реального пейзажа, если предстояла долгая работа, и заявил, что уже привык пользоваться фотоаппаратом.

Меня что-то беспокоило, когда я рассматривал внушающие отвращение абрисы и полузаконченных чудовищ, заполонивших мастерскую и злобно взирающих на нас, но когда Пикман сдернул тряпку с большого полотна, стоявшего сбоку, я не смог удержаться от громкого крика – второго за ту ночь. Эхо повторяло и множило его под темными сводами древнего вонючего подвала, и мне пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не разразиться истерическим хохотом. Боже милостивый! Не знаю, Элиот, что там было правдой, а что горячечным бредом. Не может быть, чтобы на земле существовало нечто подобное!

Это было нечто огромное и богопротивное, со сверкающими красными глазами, державшее в острых когтях то, что некогда было человеком, и грызшее его голову, как ребенок грызет конфетку. Застыв в полусогнутом положении, он – это сразу чувствовалось, стоило лишь посмотреть на него, – был готов в любую минуту бросить свою жертву и искать добычу повкуснее. Дьявол его побери, ведь даже не потусторонний сюжет нагонял на смотревшего вселенский ужас – не сюжет и не песья голова с торчащими ушами, не налитые кровью глаза, не плоский нос и не слюнявый рот. Не чешуйчатые лапы, не плесень, покрывавшая его тело, и не копытца – хотя даже все это по отдельности могло лишить чувствительного человека рассудка.

Техника, Элиот, – дьявольская, богопротивная, потрясающая техника! Сколько я живу, а мне ни разу не приходилось видеть столько жизни на полотне. Это было чудовище – оно сверкало глазами и грызло добычу, грызло добычу и сверкало глазами, – а я думал только о том, что, лишь наплевав на законы природы, человек сумел написать такое, не имея натуры – не видя другой мир, на который не мог взглянуть ни один смертный, не продав душу дьяволу. К свободной части полотна был прикноплен листок бумаги, скрутившийся в трубочку, – вероятно, подумал я, фотография, с которой Пикман будет писать страшный, как уже явленный кошмар, фон. Протянув руку, чтобы развернуть листок и взглянуть на него, я вдруг увидел, что Пикман бросился ко мне. С тех пор как я, в ужасе, закричал во второй раз, Пикман почему-то внимательно прислушивался к гулкому эху, непривычному в этом подвале, а тут чего-то испугался, правда, не так сильно, как я, и его страх был более материальный, чем мой. Он вынул револьвер и жестом приказал мне молчать, а сам вышел из мастерской и закрыл за собой дверь.

Кажется, на мгновение меня как будто парализовало. Прислушавшись, подобно Пикману, я вроде бы уловил слабый шорох, а потом что-то похожее на тихий визг или блеяние, доносившиеся неведомо откуда. Мне привиделись крысы, и я содрогнулся всем телом. Потом раздался приглушенный грохот, и у меня мурашки поползли по спине – как будто кто-то боролся, не желая шуметь, хотя мне трудно передать словами, как все было на самом деле. Разве что с таким шумом тяжелое дерево падает на камень или кирпичную кладку – дерево на кирпич. Почему именно это пришло мне в голову?

Грохот раздался вновь и теперь был громче. Все вокруг закачалось, как будто дерево упало дальше, чем в первый раз. После этого послышались громкий скрип, неразборчивые выкрики Пикмана и оглушительная пальба из шестизарядного револьвера, столь же драматичная, как пальба укротителя львов в цирке. Опять я услыхал приглушенный то ли визг, то ли стон и шум от падения, по-видимому, тела. До меня вновь донеслись удары дерева о кирпич, а потом наступила тишина и открылась дверь – признаюсь, вот тут меня заколотило как следует. Появился Пикман с еще дымящимся револьвером, на чем свет стоит поносивший крыс и старый колодец.

– Один бог знает, Тербер, что они едят, – с усмешкой произнес он, – а здешние древние туннели проходят под кладбищем, под обиталищем ведьм и под морским берегом. Как бы там ни было, они, видно, совсем изголодались, потому что все их проклятое племя примчалось сюда. Думаю, ваши крики всполошили их. В этих местах надо всегда быть настороже – наши милые грызуны всегда рядом, хотя мне иногда кажется, что в них есть что-то положительное с точки зрения антуража и колорита.

Собственно, Элиот, на этом наше ночное приключение закончилось, Пикман обещал показать свой дом, и он, господь свидетель, выполнил обещание. Потом он повел меня по улице, но как будто в другом направлении, потому что когда мы подошли к горевшему фонарю, то мне показалось, я узнал улицу с обычной застройкой, то есть стоящими вперемежку многоквартирными домами и старыми постройками. Мы были на Чартер-стрит, однако как попали на нее, я, признаюсь, из-за волнения не заметил. Поезда уже не ходили, и мы отправились пешком по Ганновер-стрит. Это я помню. С Тремонт-стрит мы свернули на Бикон-стрит, и на углу Джой-стрит, где мне предстояло свернуть, Пикман меня покинул. Больше я с ним ни разу не разговаривал.

Почему? Не торопитесь. Сначала я позвоню, чтобы нам принесли кофе. Выпили мы уже достаточно, так что кофе не помешает. Нет, меня поразили не картины, которые я увидел в его доме, хотя, держу пари, из-за них его наверняка выгнали бы из девяти десятых домов и клубов Бостона, и теперь вам понятно, почему я избегаю метро и подвалов. Это было кое-что, найденное мной утром в кармане пальто. Помните свернутый в трубочку листок бумаги, прикнопленный к ужасному полотну в подвале? Тогда мне подумалось, что это фотография какого-то места, в которое он собирался поместить своего монстра. Последний удар я получил, когда развернул фотографию, зачем-то сунутую мной в карман. А вот и кофе – если вы человек умный, Элиот, то выпьете его черным.

Так вот, из-за этой бумажки я и перестал видеться с Пикманом; с Ричардом Антоном Пикманом, величайшим художником, с каким я когда-либо был знаком, и отвратительнейшим из людей, которому