— Хватится мужик лошади, — вдруг заговорил он странным голосом, — а её и нету… Туда-сюда — нет лошадки!
Уповающий развёл руками. Лицо у него было глупое, а глаза так часто мигали, точно он смотрел на что-то ярко вспыхнувшее пред ним.
— Это ты к чему? — сурово спросил Пляши-нога.
— Вспомнил я одну историю… — виновато сказал Уповающий.
— Какую?
— Да — так тут… случилось тоже вот, что лошадь увели… у моего шабра, — Михайлой его звали… большой такой был мужик… рябой.
— Ну?
— Ну, — увели… На озимях паслась она и — нет её! Так Михаила-то, как понял, что обезлошадел, да как грохнется наземь, да как завоет! Ах ты, братец ты мой, как это он завыл тогда!.. И упал… ровно ему ноги переломило.
— Ну?
— Ну… долго он, этак-то…
— А тебе что?
Уповающий при резком вопросе товарища отодвинулся от него и робко ответил:
— Да я так это — вспомнилось… Без лошади — зарез мужику.
— Вот что я тебе скажу, — строго начал Пляши-нога, в упор глядя на Уповающего, — ты это брось! Из такого твоего разговора толку не будет… Понял? Шабер! Михайла!
— Да ведь жалко, — возразил Уповающий, поводя плечами.
— Жалко? Небось, нас никому не жалко.
— Это что говорить!..
— Ну, и молчи… Скоро идти нам надо.
— Скоро?
— Ну да…
Уповающий подвинулся к костру, помешал в нём палкой и, искоса взглянув на Пляши-ногу, вновь погружённого в работу, тихо и просительно сказал:
— Давай лучше бросим её…
— Этакая подлая у тебя натура! — со скорбью воскликнул Пляши-нога.
— Да ей-богу! — тихо и убедительно говорил Уповающий. — Ты подумай, ведь опасно! Ведь версты четыре надо тащиться с ней… А как татары-то не возьмут? Тогда что?
— Это моё дело!
— Как хошь! Только лучше бы её отпустить… Вон она какая дохлая!
Пляши-нога молчал, только пальцы его двигались быстрее.
— Сколько за неё дадут? — тянул Уповающий тихо, но упрямо. — А теперь время самое хорошее… Сейчас будет темно, — пошли бы мы вдоль оврага и вышли к Дубёнкам… гляди, и поймали бы что-нибудь сподручное.
Монотонная речь Уповающего, сливаясь с журчанием ручья, сердила прилежного Пляши-ногу.
Он молчал, сцепив зубы, и от раздражения прутья ломались под его пальцами.
— Теперь бабы холсты белят…
Лошадь громко вздохнула и завозилась. Окутанная тьмой, она стала ещё более уродливой и жалкой. Пляши-нога поглядел на неё и сплюнул в костёр…
— Живность теперь тоже на свободе… гуси…
— Скоро ты весь вытечешь? — зло спросил Пляши-нога.
— Ей-богу!.. Ты не сердись, Степан, на меня… Бросим её к лешему! Право!
— Ты жрал сегодня? — крикнул Пляши-нога.
— Не… — сконфуженно ответил Уповающий, испуганный его криком.
— Ну, и чёрт с тобой! Сохни!.. А мне наплевать…
Уповающий молча посмотрел на него — он, собрав в кучу прутья, связывал их в снопик и сердито сопел. От костра на лицо его падал отблеск, усатое лицо было красно, сердито. Уповающий отвернулся и тяжко вздохнул.
— Мне, я говорю, наплевать, — делай, как знаешь, — злобно, осипшим голосом заговорил Пляши-нога. — А только я тебе говорю, что, ежели ты так будешь крутить, — я тебе не компания! Ладно уж, будет! Знаю я тебя… вот что…
— Да — чудак-человек…
— Больше никаких!
Уповающий съёжился и закашлял; потом, тяжело дыша, он сказал:
— Ведь я почему? Потому, что опасно с ней…
— Ладно! — сердито крикнул Пляши-нога.
Он поднял прутья, вскинул их к себе на плечо, взял подмышку недоделанную корзину и встал на ноги.
Уповающий тоже встал, посмотрел на товарища и тихими шагами пошёл к лошади.
— Тпру!.. Христос с тобой… не бойсь!.. — раздался в овраге его глухой голос. — Стой!.. Ну, иди! Н-но, дура-а!
Пляши-нога смотрел, как его товарищ возился около лошади, раскручивая тряпку с её морды, и усы вора вздрагивали.
— Иди, что ли! — сказал он, двигаясь вперёд.
— Иду, — ответил Уповающий.
И, пробираясь сквозь кусты, они молча пошли вдоль оврага среди ночной тьмы, наполнившей его до краев.
Лошадь тоже пошла за ними.
Потом сзади их раздался плеск воды, заглушивший мелодию ручья.
— Ишь ты, дура, — в ручей оступилась!.. — сказал Уповающий.
Пляши-нога сердито сапнул носом. Во тьме и угрюмом молчании оврага раздавался тихий шорох кустов, медленно уплывая вдаль от того места, где красная кучка углей костра сверкала на земле, как чей-то чудовищный глаз, злой и насмешливый…
Взошла луна.
Её прозрачное сияние наполняло овраг дымчатым сумраком; повсюду упали тени; лес стал гуще, тишина в нём полнее и строже. Белые стволы берёз, посеребрённые луной, рисовались на тёмном фоне дуба, вяза и кустарника, как восковые свечи.
Дружки молча шагали по дну оврага; идти им было трудно: ноги то скользили, то глубоко вязли в грязи. Уповающий дышал часто, в груди у него свистело, хрипело и взвизгивало. Пляши-нога шел впереди; тень его высокой фигуры падала на Уповающего.
— Иди вот! — вдруг заговорил он ворчливо и обиженно. — А куда идти? Чего искать?
Уповающий вздохнул и промолчал.
— Ночь теперь короче воробьиного носа… придём в деревню к свету… И как идём? Ровно барыни… прогулку делаем…
— Тяжело мне, брат!.. — тихо сказал Уповающий.
— Тяжело? — иронически воскликнул Пляши-нога. — А почему?
— Дышать мне очень неспособно… — ответил больной вор.
— Дышать? А отчего неспособно?
— От болезни…
— Врёшь! От глупости твоей.
Пляши-нога остановился, обернулся к товарищу и, помахав пальцем под носом у него, добавил:
— От твоей глупости дышать ты не можешь… да! Понял?
Уповающий низко опустил голову и виновато сказал:
— Конечно…
Он хотел ещё что-то сказать, но закашлялся, опёрся дрожащими руками о ствол дерева и кашлял долго, топчась ногами на одном месте, взмахивая головой, широко раскрывая рот.
Пляши-нога пристально смотрел в его лицо, осунувшееся, землистое и зеленоватое от лунного света.
— Всех ты леших в лесу перебудишь!.. — угрюмо сказал он наконец.
А когда Уповающий откашлялся и, закинув голову, вздохнул, он тоном приказания предложил ему:
— Отдохни!
Они сели на сырую землю, в тень кустов. Пляши-нога свернул папиросу, закурил, посмотрел на её огонь и медленно начал:
— Ежели бы у нас дома была какая-нибудь еда-то можно бы нам и воротиться домой…
— Это — верно!.. — согласился Уповающий.
Пляши-нога искоса взглянул на него и продолжал:
— Но как дома у нас ничего — должны мы идти…
— Надо… — вздохнул Уповающий.
— Хоша идти нам и некуда, потому толку никакого не будет… Глупы мы, главная причина! До того мы глупы…
Сухой голос Пляши-ноги резал воздух и, должно быть, причинял большое беспокойство Уповающему: он всё возился на земле, вздыхал и странно урчал.
— А жрать мне хочется — страсть как! — закончил Пляши-нога укоризненно звучащую речь.
Тогда Уповающий решительно встал на ноги…
— Куда? — спросил Пляши-нога.
— Идём.
— Чего ты так? Вспорхнул…
— Идём!
— Пойдём… — Пляши-нога тоже встал. — Только без толку…
— Ладно, — что будет! — махнул рукой Уповающий.
— Расхрабрился!
— А как? Пилил ты меня, пилил, корил, корил, — господи!
— А зачем поступаешь зря?
— Зачем?
— Н-да!
— Да ведь мне, чай, жалко?
— Чего? Кого?
— Кого! Человека, чай…
— Человека? — протянул Пляши-нога. — Нате — возьмите, понюхайте да бросьте!.. Ах ты, добрая душа! Да он кто тебе, человек-то? Понимаешь ты это? Он вот поймает тебя за шиворот да, как блоху, — под ноготь! В ту пору ты его и пожалей… да! Тогда ты ему и обнаружь глупость-то свою. Он тебя за твою жалость — семью муками измучает. Кишки твои все на руку себе навертит… по вершку в час жилы из тебя вытянет… Ах ты — жалость! Ты моли бога, чтобы без всякой жалости просто прикокнули тебя и шабаш! Эх ты! Чтоб тебя дождём размочило! Жалость… тьфу!
Он был возмущён, этот Пляши-нога. Его голос, резкий, полный иронии и презрения к товарищу, гулко носился по лесу, и ветки кустов с тихим шорохом качались, как бы поддакивая суровым, верным словам.
Уповающий медленно шагал дрожащими ногами, сунув руки в рукава своей куртки и опустив голову низко на грудь.
— Погоди! — сказал он наконец. — Чего уж? Я поправлюсь… Вот придём в деревню… я и пойду… один пойду… ты не ходи совсем. Стяну — что первое под руку попадёт… и домой!.. Придём — лягу я! Трудно мне…
Он говорил задыхаясь, с хрипом, с клокотанием в груди. Пляши-нога подозрительно взглянул на него, остановился, хотел что-то сказать, — махнул рукой и, ничего не сказав, опять пошёл…
Долго шли молча.
Пели петухи где-то близко; собака провыла; потом печальный звук сторожевого колокола прилетел из дальней сельской церкви и утонул в молчании леса… Большим чёрным пятном в мутный лунный свет ринулась откуда-то большая птица, и в овраге зловещим звуком проплыл свист крыльев.
