Начало этой новой связи было оригинально. Дюбуа пригласил на ужин в Пале-Рояль Парабера с женой и посадил ее возле герцога Орлеанского. Молодая женщина была большая кокетка. Ей казалось, что гораздо почетнее быть любовницей регента Франции, чем женою простого дворянина. Поэтому она весь ужин очаровывала герцога самыми страстными взглядами. Скоро пары шампанского отуманили головы всех гостей — мужчин и женщин. Только регент, мадам де Парабер и Дюбуа еще сохранили отчасти рассудок. Муж же, беззаботный ко всему, что не касалось пьянства и обжорства, был совершенно пьян. Филипп Орлеанский нашел минуту благоприятной. Он сделал Дюбуа знак приблизиться к нему и шепнул, указывая на пьяницу:
— Вели положить Парабера на постель.
— На какую?
— На какую хочешь…
— Но он еще не опьянел и может выпить еще пять или шесть бутылок, не свалившись под стол…
— Здоровье его для меня драгоценно, и я не хочу, чтобы бедняжка подвергался опасности… Вели его взять и положить в постель…
— А если он не захочет?..
— Это твое дело… Ну! Я сказал… проворнее!..
Дюбуа подумал с минуту и, будучи человеком с воображением, тотчас составил план нападения. Он сел возле Парабера и сказал ему взволнованным голосом:
— Ах, Боже мой! Мой бедный друг, как вы бледны!.. Уж не больны ли вы?
— Я! — пролепетал испуганный Парабер. — Нет… не думаю…
— А я нахожу, что у вас просто страшное лицо…
— Да… да… — подхватили хором все гости, смутно угадывая, в чем дело. — У Парабера страшное лицо… Парабер болен…
— Увы! увы! увы!.. — перебила мадам де Парабер с комической горестью. — Муж мой нездоров!..
Парабер завертелся на стуле и начал чувствовать припадки сильного испуга. Дюбуа взял его за руку и пощупал пульс.
— Боже! — вскричал он потом, — двести раз в одну минуту!
— Ах! — пролепетал Парабер, — я очень нездоров…
— Скорее! Скорее! — сказал тогда регент. — Пусть его перенесут в какую-нибудь спальную и позаботятся там как обо мне самом…
— Скорее! Скорее! — прибавил Дюбуа, обратившись к слугам: — Вот он лишается чувств!..
Парабер вовсе не лишался чувств, однако это не помешало ему позволить взять себя четырем лакеям, которые унесли его, в сопровождении суетившегося Дюбуа и мадам де Парабер, превосходно выказывавшей беспокойство. Толстый пьяница таращил глаза, светлые как у василиска, и позволял нести себя, не говоря ни слова. Дюбуа велел его раздеть и уложить в постель, потом, обратившись к мадам де Парабер, сказал ей:
— Если бы этот милый друг мог заснуть, через два часа он был бы совсем здоров…
Как только были произнесены эти слова, легковерный муж закрыл глаза и начал храпеть.
Когда Парабер проснулся на другое утро, он нашел жену возле себя, притворявшуюся спящей. Он разбудил ее, чтобы разделить с нею свой восторг от чудного пале-рояльского гостеприимства. Это гостеприимство доставило мадам де Парабер огромный брильянт, стоивший более трех тысяч луидоров. Вот как счастье приходит во сне!.. Брильянт этот был предназначен в подарок герцогине Орлеанской, которая никак не могла простить мадам де Парабер, что по ее милости он не дошел до своего настоящего назначения.
Однако мало было иметь брильянт, надо было еще носить его и чваниться им. Поэтому мадам Парабер оставалось придумать что-нибудь такое, что оправдало бы обладание им в глазах мужа, и она не теряла ни минуты. В этот же день, пользуясь остатком опьянения своего любезного супруга, она осыпала его ласками и объяснила, что один жид, находясь в стесненном положении, предлагал ей чудный брильянт за сумму чрезвычайно ничтожную и что такой редкий случай нельзя было упустить. Парабер, щедрый как всякий проспавшийся пьяница, опорожнил свой кошелек, чтобы сделать удовольствие жене. На первом же балу в Пале-Рояле Парабер явилась со своим новым перстнем на пальце. Сердце герцогини Орлеанской сжалось, когда она узнала этот перстень.
— Какой прекрасный бриллиант, — сказала она, думая, что приведет мадам Парабер в замешательство. — Откуда он у вас?
— Мне его подарил муж, — отвечала Парабер сухо и с поклоном церемонно-ироническим.
— Он делает вам великолепные подарки! — продолжала герцогиня.
— Имею честь заверить ваше высочество, — вмешался муж, — что этот перстень стоил нам совсем немного…
Неопределенная улыбка, в которой презрение смешивалось с сдерживаемым гневом, появилась на губах герцогини.
— О! Я так и думала… — возразила она…
— Триста луидоров… — наивно продолжал Парабер.
— Триста луидоров!!! — повторила герцогиня. — Но он стоит, по крайней мере, три тысячи!..
Парабер поклонился, потом, обернувшись к жене, сказал ей:
— Правду вы сказали, что нам достался он дешево!..
Парабер выдержала нападение, не покраснев ни на секунду.
Однако как ни толста повязка, покрывающая глаза мужа, она наконец рано или поздно должна же спасть с них. Парабер последний узнал то, что знали все вокруг; ко все-таки наконец узнал. Он рассердился и хотел было наделать шума. Его попросили молчать. Он не послушался. Ему погрозили Бастилией. Бастилия, конечно, нисколько не утешила бы его в супружеском несчастии, и он покорился своей участи и замолчал.
Мадам де Парабер, разлучившись с мужем, сделалась царицею пале-рояльских ужинов. Муж ее вскоре умер.
IV. Сабран. — Д'Аверн. — Гасэ.
Мы сказали почти все о мадам де Парабер; но так как мы взялись нарисовать портреты знаменитых красавиц, собравшихся в Пале-Рояле на маленький ужин регента, то примемся опять за карандаш и начертим эти портреты.
Мадам де Сабран была некоторое время соперницей Парабер; но обе они разделяли милости Филиппа Орлеанского без малейшей ревности. Муж мадам де Сабран был такой человек, которого легко можно было водить за нос, тем более что нос у него был необыкновенно длинен. Впрочем, он не имел недостатка в циничном остроумии и, убежденный, что жена его непременно должна была иметь возлюбленного, спокойно примирился с этим обстоятельством, узнав, что этот возлюбленный — принц крови.
Высокая и смуглая, с зелеными глазами, с густыми волнистыми волосами, с улыбкой вакханки, мадам де Сабран не имела других достоинств, кроме своей ослепительной красоты; другой добродетели, кроме непостоянства; другого дарования, кроме умения обольщать с первого взгляда — если не сердце, то, по крайней мере, чувства. Ее бесстыдный вид и смелые взгляды вскружили голову Филиппу Орлеанскому. Она говорила много, очень скоро, с гасконским произношением, напоминавшим акцент бордоских гризеток. Жадная, корыстолюбивая и даже, как говорили, очень скупая, она ничем не пренебрегала, чтобы выманивать у регента дорогие подарки, даже места и награды для своего мужа.
