Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

Собранный урожай был спрятан. Несобранный гнил на корню в полях или в буртах, на ссыпных пунктах, в ямах, кучах под дождями на прихватываемой ночными заморозками земле. Прежде спецназ устраивал в городах облавы, гнал отловленных в укрепсельхозрайоны на принудительную уборку.

Собранное под охраной танков и БТРов привозили в город. Нынче не привозили ничего.

Из конца в конец провинции, как помои, перекатывались бросившие дом, работу, семью, а может, никогда этого не имевшие толпы, все более напоминающие то ли банды, то ли прежних организованных путешественников в страну Белого Креста, которых в Южной Африке счищали со скал в океан бульдозерами. Соседние провинции держали границы на замке, но лишь с одной — внешней— стороны. Со своей же территории охотно выпускали возбужденный слухами о реинсталляции, агрессивный сброд. Особенно недружественно вело себя правительство провинции «Mons Osterreich-Italiana II», не только отдавшее приказ стрелять по приближающимся вертолетам Конявичуса, но разработавшее целую систему хищения железнодорожных вагонов из «Низменности-VI, Pannonia». Капитан Ланкастер поговаривал о том, что «господам вагонным ворам» необходимо преподать серьезнейший урок.

Конявичус, однако, заявил, что армия не вполне контролирует положение. Не получающие жалованья военнослужащие отказываются повиноваться приказам командиров. «Пусть грабят ползущую к нам через границы мразь, пусть… возвращают в провинцию вагоны из «Mons Osterreich-Italiana II»!»— воскликнул глава администрации. «Это совершенно невозможно, капитан, — возразил Конявичус. — У тех, кто к нам лезет через границы, нет ничего, совсем ничего, они еще беднее нас. Что же касается «Mons Osterreich-Italiana II», то тамошние азиаты возвели вдоль границы непреодолимые фортификационные сооружения. Они воруют наши вагоны не для того, чтобы их возвращать».

Ко всему перечисленному можно было добавить, что ни результаты состоявшихся выборов, ни состав нового коалиционного правительства не были утверждены в столице. Грозный Центризбирком молчал, как камень. «Если до конца месяца ответа не будет, — сказал капитан, — следует ожидать худшего». — «Предлагаю создать народное ополчение, — поднялся Антон, — отбить вторжение, если таковое будет иметь место, двинуть на наших победоносных штыках реинсталляцию в другие провинции! Да здравствует перманентная справедливость!» — «Народ не идет за нами, когда мы пытаемся сделать его жизнь хоть сколько-нибудь сносной, — резонно возразил капитан, — отчего же он пойдет за нами на прямую смерть? В случае вторжения народу вряд ли будет намного хуже, чем сейчас, а вот мы потеряем все. Тех, кто теряет все, некому защищать, кроме них самих. Сейчас у нас даже нет вагонов, чтобы быстро перебросить войска к границе…»

— Дед, — в ту же ночь поднял Антон с промятой лежанки хмельного Фокея, — главные пункты программы следующие: Центризбирком утверждает результаты выборов и состав правительства провинции за исключением Гвидо, Николая и вице-премьера без портфеля; политика реинсталляции справедливости в жизнь одобряется целиком и полностью; под нее из государственного бюджета для провинции «Низменность-VI, Pannonia» выделяется кредит в десять триллионов… кара-рублей; центр обязывает соседние провинции вести себя по отношению к нам дружественно, незамедлительно вернуть все украденные вагоны… Так. Что еще?

— Чтобы Господь Бог спустился с неба и сбацал тебе на гитаре! — злобно выставился на Антона Фокей. — Тут мне на месяц работы! Я… забыл программирование!

— Фокеюшка, — ласково обнял деда за плечи Антон, с трудом сдержавшись, чтобы не скривиться от скверного дыхания старого алкаша. Воняло так, словно дед пил не брагу и самогон, а болотную гниль, — мы, можно сказать, приступаем к оживлению души, а ты… в кусты… — перевел дух Антон. — Программирование — тьфу в сравнении с оживающей душой! — смачно сплюнул.

И начали.

Работа отвлекала от тяжелых мыслей. Превращать понятия и мысли в цифровые коды, математические символы было одновременно интересно и утомительно. Синтезирующая информацию и власть компьютерная реальность представлялась Антону бесконечной во времени химической реакцией, которой никто из живых людей не управлял, но которой вполне можно было управлять. Все было предельно просто. Требовалось всего лишь рассчитать формулу нужного реактива да переиначить с его помощью реакцию на собственный лад, чтобы получить необходимый результат. При этом Антон чувствовал, что каждый шаг к искомой формуле — это и шаг к пропасти. Все — природа, люди, грозный Центризбирком, правительство «Mons Osterreich-Italiana II», инопланетяне — затаилось. Нарастало некое накопление взрывчатости, длился отсчет времени до взрыва. Правильно составить программу-оборотень, чтобы она пришла из столицы как приказ, означало удачным плевком погасить бегущий по бикфордову шнуру к накапливающейся взрывчатости огонек. Сделать это было так же трудно, как найти иголку в стоге сена, определить в ночном небе, какая из звезд упадет следующей, заставить грозный Центризбирком признать результаты выборов, отучить инопланетян ходить за дивидендами по акциям «Богад-банка».

Антон поторапливал Фокея.

…Он спохватился, что не знает, куда идет среди ночи по неосвещенному правительственному кварталу. Во всяком случае, не домой. Зола утром отбыла в командировку. Антон удивился, что правительство провинции еще оплачивает какие-то командировки.

— Никто не освобождал меня от обязанностей члена правительства, уполномоченного по правам человека! — огрызнулась Зола.

— Что же это за обязанности? — поинтересовался Антон. — Я знаю только одну твою обязанность, но ты ее исполняешь, насколько я могу судить, совершенно добровольно. Для ее исполнения, кстати, не обязательно ездить в командировки.

— Буду отбирать в школах малолеток на воспитание, — вздохнула Зола. — Кстати, ты в списке. Каких предпочитаешь?

— Пепельных, крашеных, беременных… уполномоченных по правам человека, — подмигнул подруге Антон.

Он вдруг вспомнил, как когда-то давно во время беспорядков прятался в канализации. Там находился свежий мужской труп. Сколько Антон ни пытался его пропихнуть, труп не слушался. Видимо, ему хотелось побыть с Антоном. Пришлось вынужденно соседствовать. С вечера лицо трупа было бритым. Утром солнечная полоска, пробравшаяся сквозь решетку люка, высветила на щеке трупа густую черную щетину. Разлагаясь, труп как бы продолжал существовать, вернее, физиологически функционировать. «Так и правительство провинции», — подумал Антон, посоветовал Золе послать их подальше.

— Не могу, — вздохнула Зола, — ты не знаешь этих похотливых старых подонков!

— Но ведь ты уполномоченный по правам человека! — воскликнул Антон,

— Вот именно, — подтвердила Зола, — я должна обеспечивать права членов правительства всеми доступными и недоступными мне средствами.

И уехала.

…Неурочный теплый ветер нежно коснулся лица Антона, ненавязчиво напоминая, что и он будет трупом и у него — мертвого — вырастет щетина. Антон подумал, что Бог, вопреки всем законам природы, длит и длит эту осень, потому что хочет…

Чего?

Антон вдруг ясно осознал, что вся их с дедом компьютерная возня закончится бедой. И очень скоро, еще до конца теплой, как лето, растянувшейся во времени и пространстве Божьей осени.

В тихом ветре, в свете звезд, в шелесте невидимых ветвей Антону открылась площадь правительственного квартала. Она охранялась. Бронетранспортеры угрюмо сдвинули рыла возле единственного ведущего к площади проезда.

Окна во всех госучреждениях по периметру площади непроницаемо чернели. Только одно — в кабинете главнокомандующего — было как бы в желтом оперении. Это свет обтекал края небрежно сдвинутых штор. «Ну чем не тема для Бабостраса Дона?» — подумал Антон, направился в сторону министерства обороны провинции «Низменность-VI, Раnnonia».

Увидев собственную длинную, похожую на сточенное лезвие тень, нацелившуюся на здание, Антон подумал, что грех снайперам не поупражняться в ночной стрельбе по столь нелепой и ясной мишени.

Но, видно, и снайперы спали в эту теплую тихую ночь.

Часовые-литовцы равнодушно пропустили его к главнокомандующему, едва взглянув на пропуск. Трехцветные флажки у них на рукавах поблекли и засалились.

Так же легко Антон миновал приемную, где вместо валькирии-секретарши в кресле дремал, положив ноги на стол, немалых размеров негр в, камуфляже, с автоматом на животе.

Конявичус стоял спиной к окну со стаканом в руке. Антон сразу определил, что в стакане коньяк. Подлец Гвидо держал обещание — коньяк по-прежнему не значился в продовольственном аттестате Антона. Антон ощутил недовольство и зависть. Это было странно: рушился мир, а он завидовал, что Конявичус пьет коньяк, а он нет. «Не сильно и хочется», — обиженно подумал Антон.