— Прощай, ты самый лучший на свете… Я никогда тебя не забуду…
Прощай, mein Herz. Ich liebe dich…
По-русски «прощай» звучит как «прости». Прости меня, Наташенька. Прости за все. Даже за то, чего я не делал.
Наши протянутые руки кончиками пальцев все еще соприкасаются между собой, но Серега тянет ее прочь… Она уходит, я долго смотрю в окно, как в пелене метели, как в пелене времени, тает маленькая девичья фигурка.
Рассказывает рядовой Гроне:
— Скорей, скорей, собирайтесь! — торопит нас с Куртом Серега. Он уже почти раскаивается в том, что пошел навстречу нашим с Гулиным желаниям — ему кажется, что Чермоев заметил выскользнувшую из моей комнаты девушку.
Быстро одеваемся и выходим во двор, где уже стоят оседланные лошади — никакой колесный транспорт по заснеженным горам не пройдет. Гюнтер сурово, по-мужски, быстро обнимает меня, шепчет на ухо: «Главное, будь благоразумен». Крепко жмет руку Курту: «Прощай, летчик. Ты был хорошим другом». Димпер дарит мне сувенир на память — самодельный ножичек с резной костяной рукояткой. Жаль, его все равно потом отберут в лагере.
Внезапно появляется тетя Тося. Не обращая внимания на раздраженное бурчание Аслана, сует мне в руки узелок с теплыми домашними пирожками и торопливо крестит на дорогу.
— До свидания, Mutter Тося. Спасибо вам за все! Вы были мне как родная мать.
В морщинах, лучиками расходящихся от ее глаз, блестят слезинки. Я вижу, она хочет обнять меня, но не смеет сделать этого под пристальным взглядом капитана.
Садимся в седла; утопая по бабки в снегу, кони неохотно покидают крепость. Я вздыхаю: сейчас эта казачья крепость кажется мне потерянным раем. Я уже почти забыл, какой тюрьмой представлялась она мне в первые недели плена.
Ахмет и Саакян, оба при оружии, едут вместе с нами — они должны проводить нас до ближайшей железнодорожной станции, далее конвоиром с нами поедет один только Нестеренко.
Рассказывает старшина Нестеренко:
— Всем нам не хотелось, чтобы бойцы в вагоне узнали, что с ними едут двое пленных немцев. По одежде об этом было догадаться трудно: и Пауль, и Курт везли свое немецкое обмундирование в вещмешках, а одеты были в гражданское. Я приказал обоим забраться на третью полку и ехать молча. Но через некоторое время Пауль жестами и умоляющей физиономией показал мне, что ему срочно надо слезть. Слез и, можно сказать, удачно вернулся, но тут проходящий мимо красноармеец случайно налетел на него и… Этот красноармеец бегал на станцию за кипятком, поэтому в руках у него был полный котелок кипятка, который он умудрился опрокинуть прямо на штаны Гроне.
Бедный Пауль взвыл как ошпаренный (впрочем, почему как?) и… нетрудно угадать что, а главное, на каком языке сказал. Все военные в нашем купе, заслышав немецкую речь, буквально встали в стойку, как охотничьи собаки. В воздухе повисло напряжение.
— Он что — фриц? — настороженно спросил усатый сержант с двумя нашивками за ранение.
— Стопроцентный, я их речь сразу узнаю, я в разведке «языков» знаешь сколько перетаскал! — подтвердил широкоплечий лейтенант с орденом Красной Звезды на гимнастерке.
Все дружно уставились на Пауля, но его растерянный вид и мокрые штаны, видимо, вызвали у всех такие забавные ассоциации, что все купе дружно грохнуло от хохота.
— Ой, да снимай ты штаны, наверное, сильно обжегся? — подавляя приступы смеха, позаботился о пострадавшем разведчик. Слава богу, ожог оказался несильным, но смущенного Пауля заставили стянуть галифе и кинули их для просушки на печку-буржуйку в углу; затем лейтенант протянул немцу какую-то мазь из своего обширного вещмешка и помог смазать покрасневшую кожу на бедре. Попутно он что-то пытался втолковать Гроне по-немецки, но, видно, говорил настолько плохо, что мой друг улыбнулся и сказал, что отлично понимает по-русски. Это вызвало всеобщее оживление, в наше купе мигом набилось полвагона, всем хотелось поговорить с моими пленными.
Совсем молоденькие, не нюхавшие пороху новобранцы смотрели на немцев, как на диковинку, бывалые фронтовики поглядывали снисходительно и даже как-то покровительственно; но как ни странно, не было ни одного злого или неприязненного взгляда.
Я объяснил, что оба немца антифашисты и сотрудничали с нашей разведкой, после чего градус всеобщей симпатии поднялся еще выше. Ребят тормошили, приветливо хлопали по плечу, откуда-то притащили водку. Хозяйственный сержант мигом организовал импровизированное застолье, из карманов, вещмешков каждый внес свою лепту, я добавил вызвавшие неподдельный интерес упаковки абверовских сухих пайков.
— Надо же, как хитро все упаковать придумали! — бойцы из пополнения вертели в руках целлофановые упаковки с сосисками и соевым пюре.
— Да и ножички делают неплохие! — танкист с обгорелым лицом ловко подкинул в руках складной трофейный нож и начал резать сало.
— Ну, выпьем за… — как старший по званию начал лейтенант, — Пауль, как там будет по-вашему «за здоровье»?
— Ты же утверждал, что хорошо знаешь их язык, — не преминул поддеть своего приятеля другой разведчик.
— Я знаю, как будет «стрелять» и «руки вверх», а здоровье… знаешь, мне пока никому из них не приходилось желать здоровья… скорее наоборот, — ухмыльнулся лейтенант.
— Trinken wir auf ihr Wohl, — подсказал ему Гроне.
Подняли мятые жестяные кружки со спиртом, чокнулись.
— Да ты не стесняйся, закусывай! — усатый сержант накладывал в миску смущенному Курту толстые зеленоватые стебли какой-то вареной и остропахнущей травы.
— Ви хайст дас? (Как это называется?) — спросил Курт у Пауля.
— Это черемша, или лук победный, растет на Кавказе, — пояснил Гроне. — Мы в детстве ездили его собирать.
Сам он накинулся на знакомое с детства блюдо с видимым ностальгическим удовольствием, тем не менее умудряясь с набитым ртом отвечать на бесчисленные вопросы красноармейцев. А те буквально засыпали его вопросами о жизни в Германии, об отношении к войне и Гитлеру. Конечно, шутник Гроне не был бы самим собой, если бы не рассказал свои любимые анекдоты про нацистское руководство.
— Ну, уж если сами немцы такие анекдоты про своего фюрера рассказывают, то точно скоро войне конец! — одобрительно смеялись наши солдаты.
Так весело, с шутками-прибаутками пролетела ночь, а к обеду следующего дня мы уже подъезжали к астраханскому вокзалу. Мы сошли на перроне, а весь вагон долго махал нам руками, и мы махали им вслед.
Февральская Астрахань встретила нас очень теплой по российским меркам погодой. Снега почти не было, ярко сияло солнце, с крыш капала звонкая капель. В лагере мы должны были появиться только завтра утром, поэтому Курт робко предложил устроить экскурсию по городу. Почему бы нет?! Я до войны пытался поступить в Астраханскую мореходку, поэтому неплохо знал город.
