сцепившись крупными ветвистыми рогами, дрались два лося. Спины у них были в рыжих пятнах пены, они тяжело дышали, жадно вбирая воздух раздутыми ноздрями. Они так переплелись рогами, что без посторонней помощи, казалось, и не разойдутся.
— Помогать надо! — тихо сказал Уланка и, вынув из-за пояса охотничий нож, торопливо шагнул к лосям.
Они испуганно шарахнулись в сторону и тут же повалились на землю.
Уланка прирезал одного лося и прикладом ружья отбил у другого две ветви на рогах. Лось, ожидая участи своего соперника, покорно вытянул шею. Но Уланка и не думал убивать его.
— Ну, иди, чего не идешь! — произнес Уланка.
Лось не уходил. Тогда Уланка всплеснул перед ним руками. Лось вздрогнул, вскочил на ноги, отбросил на спину рога и прыгнул в заросли.
Нагибов стоял в десяти шагах от Уланки, и сердце его учащенно билось. Он не ожидал, что Уланка отпустит зверя.
— Пускай его гуляет, — великодушно сказал Уланка, — нам с тобой одного хватит.
Иван Афанасьевич, освежевав сохатого, подтащил тушу к прохладной горной речке, утопил ее около берега.
— Тут вода холодная, мясо не испортится. После приеду — заберу…
…А другая история с сохатым произошла зимой, в конце января.
Стоял ясный морозный день. На снегу неподвижно лежали узорчатые тени деревьев. Уланка шел на лыжах и расставлял капканы на лисиц. Вырыв ямку поглубже, он ставил в нее капкан с приманкой, покрывал белой бумагой и посыпал тонким слоем снега. Рядом на стволе дерева делал топором зарубку, чтобы запомнить, где стоит капкан.
Выйдя в тайгу рано утром, Уланка шел, как говорят охотники, следом за солнцем. Вскоре солнце обогнало его. Оно стало садиться, и тени на снегу слились. Охотник вошел в узкий распадок между двумя отвесными сопками и заметил следы сохатого. Дальше он увидел, что лось проваливался по брюхо в сугроб и, выбираясь из него, обломал несколько кустов шиповника; еще дальше — он чесал спину о ствол лиственницы, дерево при этом качалось и с веток осыпалась хвоя.
Солнце село еще ниже. На горизонте вспыхнули багровые полосы. Уланка заторопился. Ветер был попутный, и лыжи, обтянутые гладким мехом, быстро скользили по насту.
По рельефу местности охотник определил, куда примерно мог уйти сохатый. Впереди возвышались сопки, покрытые мелколесьем, а справа от них была узкая длинная падь, занесенная снегом. Уланка устремился туда. Вскоре он увидел лося. Сохатый, проваливаясь по брюхо в снег, уходил.
Уланка вскинул ружье, хотел выстрелить. Получилась осечка. Видимо, в дуло набился снег. Тогда Уланка решил загнать лося. Больше часа гнался он за ним, пока зверь, совершенно обессиленный, задыхаясь, упал. Подходя к нему, Уланка заметил, что огромные рога на голове оленя держатся слабо, — очевидно, он уже приготовился сбросить их. А две верхние ветви на левом роге были обломаны.
Иван Афанасьевич сразу догадался, что перед ним лежал тот самый лось, которого он осенью отпустил на волю…
— Вот видишь, как наш брат ороч на охоту ходит, — заключил свой рассказ Уланка. — Одного лося летом кушали, второго — на зиму оставил. Помнишь, я тебе говорил, тайга охотнику родной дом. А в доме хозяин есть. Он всегда знает, когда что брать. Понял или не понял? — И коротко рассмеялся.
Вот какие сильные, смелые люди живут в далекой Уське-Орочской, на берегах Тумнина.
Могила тигра
Проходили годы.
Однажды, склонившись с оморочки над горной протокой, чтобы попить по-охотничьи воды с весла, учитель неожиданно обнаружил на висках седину. Стало грустно. Он положил на колени весло, доверив оморочку небыстрому течению, и впервые за много лет весь день провел в глухой тайге. Давно уже хотелось ему остаться наедине со своими мыслями, но всегда что-нибудь отвлекало, мешало сосредоточиться. Ведь, помимо школы, у Николая Павловича хватало других забот.
Ни одно мало-мальски серьезное дело не решалось без участия Сидорова, хотя теперь в Уське были и сельсовет, и партийная и комсомольская группы, и правление колхоза. Так уж повелось с тех давних лет, когда учитель был здесь единственным советчиком и все, что он говорил и делал, убеждало орочей в его правоте. Николай Павлович очень дорожил этим доверием, близко к сердцу принимал все нужды маленького народа, радовался, видя, как люди постепенно начинают жить по-новому.
Он уже давно не отделял своей судьбы от судьбы орочей, и ни разу за все это время у него не возникало мысли, что он может покинуть таежную Уську.
В одном из писем во Владивосток к старушке матери Сидоров писал: он потому чувствует себя счастливым, что принес за эти годы хоть немного счастья другим.
«Ты ведь, дорогая мама, всю свою жизнь трудилась над шитьем, чтобы дать сыну образование. Помнишь, ты не расставалась с мечтою дожить до радостных дней, когда я стану учителем. А учитель должен оставаться с народом».
Эти слова, что «учитель должен оставаться с народом», Сидоров как бы поставил эпиграфом ко всей своей жизни. Мысленно перебирая ее год за годом, он все больше убеждался, что именно из лесной школы орочи, как из чистого, живого родника, черпали и знания, и культуру, и вообще все то новое, что со временем пришло в их дома. И то, что в этом благородном деле есть частица труда его, Сидорова, наполняло сердце учителя радостью.
Потом Николай Павлович вернулся к своей давней мечте — устроить при школе хотя бы крохотный этнографический музей. Ведь пройдет десяток лет, и от прошлой жизни орочей не останется и следа — вот и нужно собрать в одно место и сохранить для будущих поколений старые орочские одежды, предметы домашнего обихода, разные коврики с национальным орнаментом, а если удастся раздобыть, то и костюм шамана. Когда-нибудь сами орочи с удивлением все это будут рассматривать в музее и с трудом верить, что так бедна и примитивна была в прошлом их жизнь в кочевых стойбищах.
Когда учитель недавно заговорил о музее, ребята так обрадовались, что обещали собрать как можно больше экспонатов. А Феня Хутунка, внучка Никифора, даже взялась уговорить дедушку, чтобы он подарил музею все свои шаманьи предметы: юбочку, отороченную мехом, бубны, высушенные лисьи лапки, костяные и железные побрякушки…
— Он теперь совсем редко шаманит, — сказала Феня.
Поглощенный мыслями о музее, Николай Павлович не заметил, как оморочку вынесло в небольшой распадок, где на холмистом берегу протоки стояла хуми — могила тигра: квадратный зеленый холм под высоким свайным амбарчиком.
«Вот и
