брата трудностями такими обременять, если всегда рядом тот есть, кто с радостью совет даст без всяких ограничений бессмысленных?
И тоже дико, странно и неправильно слова эти звучат – у Врана-то в деревне мужья с жёнами советовались, а не наоборот. Старейшины всё решали, и ни одной женщины среди них не было – но лес с ними, лес с деревней, понял Вран давно, что с ног на голову всё у лютов перевёрнуто.
Но чтобы брат ближе мужа был?..
– Затем, что слишком много вопросов ты задаёшь, Вран с Белых болот, – отвечает Бая, у деревьев останавливаясь. – Можешь стариков наших как-нибудь порасспрашивать, если так занимают тебя истоки обычаев наших… Смотри – может, завтра туда волками пойдём.
Кивает Бая на лес, соснами тонкими перед ними раскинувшийся, – и не на Врана смотрит, а туда, в даль, зеленеть начинающую.
И спокоен лес в темноте ночной, в свете луны мягкой – и совсем он Врану опасным уже не кажется. И с трудом Врану верится, что водил его Чомор там кругами, что плоть его безжалостно рвал, что погубить его там хотел – может, почудилось это Врану, приснилось, привиделось?..
– Сама ты об этом заговорила, а теперь за вопросы меня упрекаешь, – замечает Вран. – И почему это – «может»? И сейчас бы я волком резвым с тобой хоть на край света отправился, если бы нож мой со мной…
…был…
Шагает Вран за дерево, чтобы Баю обойти, в глаза ей заглянуть – и преображается лес.
Мгновенно.
Словно всё это время Врана и ждал.
«НЕТ?» – раздаётся рокот до боли знакомый.
Темень – хотя мерцала только что луна на небе чистом. Холод – до костей пробирающий, кожу обжигающий. Тишина мёртвая.
И тень огромная, из деревьев сросшаяся, шаг второй вдалеке завершающая, шаг к Врану, на него шаг, на тело его, Хозяину ненавистное, на душу его вторую, из груди Травного вырванную…
Отшатывается Вран назад – с такой силой, с таким страхом, что едва на землю не летит.
И снова улыбается ему лес спокойствием мирным. И снова и луна на небе появляется, и звёзды, и никаких великанов в гуще деревьев нет, и никакое «НЕТ» гневное в ушах не гремит.
– Вран? – тревожно Бая спрашивает. – Что? Что такое?
Не заходила Бая сама в лес – на границе стояла, а теперь и вовсе к Врану подскочила.
Не заходила.
А в прошлый раз сама Врана через лес к болоту вела.
Так вот в чём дело.
Не позволяет Вран страху сердцем своим окончательно завладеть, не даёт себе опомниться – проверить ему нужно догадку свою как можно скорее. Ничего он Бае не отвечает, просто за руку её здоровой рукой хватает, за собой тянет – и границу эту проклятую, первым деревом отделяемую, пересекает.
И ничего не происходит.
– Ещё одна задачка, – понимающе ему Солн говорит – и не удивляется уже Вран его появлению. Ничему уже Вран не удивляется. – Кажется, не очень-то тебе в лесу рады, а, Враша?
– Да, – отвечает Вран негромко. – Задачка.
– Что? – хмурится Бая. – Вран. Вран! Какая задачка?
– Никакая, – говорит Вран, продолжая в глаза Солну смотреть – и крепче руку Баи сжимая. – Никакая, красавица. Устал я… что-то. Наверное, и впрямь мне к Радею вернуться лучше. Как-то… саднят раны мои…
– Ах, саднят раны его, – сладко Солн улыбается. – Ну если так – то и впрямь отдых тебе нужен. А как ты думаешь, не саднит дыра вместо души у того, у кого ты её…
Разворачивается Вран – и рывком из леса вылетает.
– Вран!.. – испуганно Бая повторяет.
И понимает Вран, что совсем в хватке медвежьей он руку её стиснул – чуть не вывернул.
– Прости, – поспешно пальцы он размыкает, опомнившись. – Прости, просто я… вспомнил как… как раны эти…
И говорит он всё это Бае вроде бы настороженной – но почему-то видит перед глазами лицо Солна насмешливое. «Да-да, – сказал бы ему Солн. – Расскажи, расскажи ей, Враша, как раны эти ты на самом деле получил. Только не превратись во Врушу ненароком – знаю я тебя».
Но не может Вран. Не может не превратиться.
И сам не знает, не спрашивает ведь Бая, ничего не спрашивает, зачем говорит:
– Люди…
– Люди, – повторяет Бая.
И сочинил Вран уже сказку новую – о том, как люди обезумевшие никаким рассказам его о лютах не поверили, ни к каким увещеваниям его прислушиваться не стали; как услышали они только, что сам Вран лютом стал, а значит, и волком; как схватили они его, и пытали, и хозяина серого призвать заставляли, и сопротивлялся Вран, и вырывался, и чудом спасся, и гнались за ним, и стрелы летящие кожу его рассекали, и не помнит он, как до опушки добрался, и только лес его спас, потому что в лес уж они не пошли – испугались, наверное…
Но смотрит Вран на плащ свой на плечах у Баи, которым Бая кровь с лица его на этой самой опушке вытирала – и не сходят с его языка сказки новые. Не сейчас. Может, завтра. Может, и вовсе удастся ему с Баей разговоров этих избежать… Хотя бы с Баей…
– Люди мне этот плащ дали, – вместо этого Вран говорит. – И к Чомору этот мусор. На, забирай! Не человек я больше!
Улетает плащ, с Баи Враном сорванный, за границу леса. Тряпкой скомканной на одной из ветвей низких повисает – да так там и болтается. А Вран ждёт. Ждёт, сам не зная чего.
Но никак Чомор на поступок его не откликается.
– Да уж, – тянет Бая через некоторое время. – Точно тебе отдохнуть не помешает.
И должен Вран признать: не только он рассмешить её в час даже самый трудный способен.
Потому что и ему от слов её смешно становится – хотя, казалось бы, какой ему сейчас смех?
Глава 13
Красная рубаха
– И это что, по-твоему, стираное? – сурово Врана Бушуй спрашивает. – Где ты это полоскал – в проходе своём заднем, что ли?
Раздаются смешки хриплые, даже Нерев сдавленно хмыкает – впрочем, тут же замолкая, взгляд тяжёлый Врана поймав.
– Там же, где и все остальные полоскали, Бушуй, – как можно почтительнее Вран отвечает – да только не очень-то искренней почтительность эта выходит, и чует это Бушуй сразу. – И так же. За другими я смотрел, всё в точности, как они, повторял, ни одного движения лишнего не сделал.
– То ли
