с цыплятами, оставив нас одних. Она рассказывает мне немного о своей жизни до того, как ее похитили, а я рассказываю ей о своей. Она заставила меня пообещать принести ей подписанный экземпляр одной из моих книг, и это, честно говоря, разорвало мне сердце так же, как и исцелило. Я скучаю по писательству, но я знаю, что еще не готов к этому.
В конце концов, мы оставляем Джиллиан заниматься своими делами, а Зейд показывает мне остальную часть маленькой деревни. Есть классы для детей, мастерские для детей старшего возраста и множество мероприятий, чтобы дать им всем возможность работать. Взрослых также учат навыкам и профессиям, которые позволят им получить работу, наряду с обучением жизненным навыкам и предоставлением им необходимых инструментов для обеспечения себя.
Конечно, никто не обязан уходить, но меньше всего Зейд хочет лишить людей независимости, поэтому те, кто хочет выйти познать мир и вести нормальную жизнь, могут это сделать.
Есть даже конюшня с лошадьми, предлагающая иппотерапию для выживших.
Моя память немного нечеткая с тех пор, как я впервые пришла домой, но я никогда не забывала ее теплоту. Несколько раз она посетила, она помогла больше, чем я думала. И когда-нибудь в ближайшее время я планирую видеться с ней снова и более регулярно.
Мы часами играем с детьми и разговариваем с другими выжившими. Я даже встретила Сару, маленькую девочку, которая до сих пор очень настаивает на том, чтобы Зейд стал ее папой. Его глаза были теплым липким месивом, когда они смотрели на меня, в то время как Сара прыгала на нем, и на одну безумную секунду я чуть не сказал «да» прямо здесь и сейчас.
Однажды он станет отличным отцом, но этот день не сегодня. Не тогда, когда я все еще учусь собирать осколки, не порезав себя.
Когда я возвращаюсь в машину, меня переполняют эмоции. От возможности увидеть, что построил Зейд и как это чертовски красиво, до встречи с Джиллиан и услышанного о Рио — я чертовски запуталась.
— Ты все еще хочешь убить его? — спрашиваю я, не утруждая себя разъяснениями. Он знает, о ком я говорю.
— Да, — признается он.
— Даже после того, как встретил его сестру и услышал, что он тоже страдает?
Он молчит.
— Страдания одного человека не оправдывают боли, которую он причиняет другим.
— Ты прав, но у него тоже не было выбора, — возражаю я.
Зейд стискивает челюсти, выруливает с парковки и едет по грунтовой дороге.
— Детка, на это нет хорошего ответа. Если ты хочешь, чтобы я простил его, этого никогда не случится. Он несет прямую ответственность за то, что чуть не убил тебя в автокатастрофе, похитил тебя и привел в место, где тебя неоднократно насиловали и оскорбляли. Что ты хочешь, чтобы я, блядь, сказал? Он тоже жертва, и все ему прощено?
Я захлопываю рот. Точно так же, как люди не бывают черными и белыми, так же как и наши эмоции по отношению к ним. Рио причинил мне много боли, и независимо от того, с кем я познакомилась в этом доме, Зейд не испытал этого. Он не знал Рио так, как я, и единственное, что он когда-либо увидит, — это человека, который помог разрушить мою жизнь. Я не могу винить его за это. Особенно, когда думаю что я бы тоже была так снисходительна, если бы роли поменялись местами.
— Прости, — говорю я.
Он вздыхает. — Тебе не о чем жалеть, мышонок.
Ворота снова открываются для нас, и он выезжает на дорогу.
— Можешь отвести меня еще в одно место? Я спрашиваю.
— Куда угодно, — отвечает он.
Я поднимаю руку, показывая ему штрихкод Рио, вытатуированный на моем запястье.
— Я хочу сделать татуировку.
Он улыбается.
— Моего имени?
Я фыркаю.
— Продолжай мечтать, приятель.
Глава 26
Бриллиант
Ты так красиво истекаешь кровью, бриллиант. Как будто твое тело должно было быть изрезано моим ножом.
Я опустил дрожащую руку, все еще сжимая нож, пока костяшки пальцев не побелели. Может быть, мне не нужно делать этот салат.
Черт, я знаю, что это так больно, не так ли, бриллиант? Посмотрите на всю эту кровь.
Моим любимым цветом всегда был красный, и, Боже мой, как красиво ты выглядишь в нем.
Рука касается моего плеча, и все эти воспоминания оживают. За моей спиной стоит Ксавьер, готовый снова взять меня. И я не могу этого допустить. Я этого не переживу.
«Нет!» Я кричу, развернувшись и посылая нож прямо к его лицу. Ему нравится вид собственной крови? Я покажу ему, как великолепно это выглядит и на нем.
Рука смыкается вокруг моего запястья, останавливая мой прогресс, но трахни его. Он не собирается меня останавливать — не в этот раз.
«Маленький мышонок», — шепчет он, и это сбивает с толку мой мозг. Достаточно для
Лицо Ксавьера исчезает, но появляется Зейд.
Сердце колотится, зрение затуманено слезами, моя рука распахивается, нож громко стучит по плитке.
Бля, я чуть не ударила Зейда в лицо. Глаза расширились от шока, единственное, на что я способена, — это смотреть, не уверенна, что Зейд тоже призрак.
Он внимательно изучает меня, лицо тщательно пустое, когда он опускает мою руку.
«Осторожно, мышонок, это мой самый сильный актив».
Моргая, я наконец выдавливаю: «Никогда не говори об этом моей матери».
Брови Заде хмурятся, рот открывается, затем закрывается, прежде чем, наконец, остановился на «Что?» Я высвобождаю запястье из его хватки, моя кровь вскипает от оставшегося адреналина, а теперь и от смущения.
— То, что только что произошло, было совершенно драматичным, и если она когда-нибудь узнает, что я такая же, как она, я умру.
Он моргает, веселье просачивается в его глаза инь-янь.
— Ты умрешь, да?
Я резко киваю.
— В абсолютной нищете.
Его рот изгибается.
— Тогда я бы об этом и не мечтал.
Фыркнув, я еще раз киваю, расправляю рубашку исключительно для того, чтобы занять руки чем-то другим, кроме как колоть людей, а потом поворачиваюсь, открываю ящик и достаю еще один нож.
«Хороший».
Он молчит.
— Вы хотите поговорить о покушении на убийство, которое только что произошло?
— Не совсем, — отвечаю я, отрезая еще один кусочек морковки.
— Но я делаю.
Я вздыхаю, кладу нож и снова поворачиваюсь к нему лицом.
— Зейд, я думаю, что лучше буду говорить о том, как моя мать пыталась убедить меня, что пояса верности были последней модой, когда мне было четырнадцать, чем говорить о попытке ударить тебя ножом.
Еще одна пауза.
— Хорошо,
