Тела, разложенные на слои, разбитые ударной волной, отравленные радиацией. Дома гнулись и горели, как будто были сделаны из бумаги. Города превратились в руины в мгновение ока. Невинные люди, с душами, мечтами, прошлым и будущим, испарились, уничтожились, как будто их никогда и не существовало.
Роберт Оппенгеймер.
Отец атомной бомбы. Каждая подсказка взрывалась в ее памяти своим крошечным взрывом: не по годам развитый гений, физика, термодинамика, Нильс Бор, лето в далеком Нью-Мексико. Но, конечно, она его не узнала. Он еще не был Робертом Оппенгеймером.
Он был всего лишь двадцатиоднолетним юношей с сердцем поэта, честолюбивым и неуверенным в себе, слишком застенчивым, чтобы заговорить с девушкой в соседней кабине, слишком нежным, чтобы дать отпор в летнем лагере, изо всех сил стараясь соответствовать…
– …ужасному факту совершенства. Если, в конце концов, мне придется удовлетвориться тестированием зубной пасты, я не хочу знать, пока это не произойдет.
Если бы только такой банальный финал был возможен. Ее Роберт не знал, на что способен. Ее Роберт не знал, что обречен открыть ящик Пандоры. Не знал, что несет в себе потенциал разрушения городов, подвергая опасности грядущие поколения. Он был всего лишь студентом, заряжавшимся в тихом классе, чтобы изобрести конец света. И он понятия об этом не имел.
Кади прислонилась к шершавому стволу дерева, чтобы не упасть, переспросила еще раз, хотя уже знала, что это правда:
– Ты Роберт Оппенгеймер?
Только ответить было некому.
Глава 48
Роберт исчез.
Как будто кот Шредингера; альтернативные реальности, где призраки могли существовать в двух местах одновременно или в двух временах в одном месте, рухнули теперь, когда она увидела их финал. Их известные судьбы не могли больше оставаться неизвестными, прошлое не могло быть отменено. Ей было больно осознавать, что она никогда больше не услышит ни его, ни Билху.
Все это время Кади спрашивала себя: почему эти голоса, почему эти призраки? За воротами Гарвардского двора могли скрываться сотни духов, но что-то в этих троих притягивало их именно к ней. Подающий надежды ученый, молодая мать, пытающаяся спасти сына, оптимистичный молодой солдат – что их связывало? Что общего между печально известным Робертом Оппенгеймером и вымаранной из бумаг Билхой?
Они были обречены.
Весь их дар, весь потенциал – гений Роберта, любовь и мужество Билхи – исказились, вывернулись, перекрутились. И обернулись руинами. В конце концов, они были призраками, а счастливый финал ни за кем не следует по пятам.
И еще один финал оставался безызвестным. Уит, который смог прорваться сквозь границы времени, чтобы любить ее. Уит, который увернулся от пули – или нет? Почему он должен быть исключением? Уит изменил курс. Он не появится на фронте Второй мировой войны. Кади спасла его от этой участи. Но ее вера истончалась, трещала от сомнений, пока не рассыпалась под ногами и не погрузила ее в такой холодный страх, что это могло быть только правдой. Кади нащупала в кармане телефон и дрожащими руками быстро набрала в поисковике «Акрон», дирижабль».
В первой строке результатов поиска шла статья из Википедии: «А́крон» (ZRS-4) – жёсткий дирижабль-авианосец Военно-морских сил США, который потерпел крушение в результате аварии, связанной с погодой…»
Но на Википедию всегда было сложно полагаться. Кади щелкнула по следующей ссылке на сайт военной истории и пробежала глазами страницу:
«Могучий «Акрон» парил над Вашингтоном, округ Колумбия, главенствуя на инаугурации Франклина Делано Рузвельта, подкрепляя его знаменитое изречение: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Меньше чем через месяц «Акрона» не станет».
Ее взгляд лихорадочно заскользил по строкам:
3 апреля 1933 года американский дирижабль «Акрон» покинул базу Лейкхерст для выполнения обычной учебной миссии. Семьдесят шесть человек на борту понятия не имели, что они летят в один из самых сильных штормовых фронтов, которые охватили Атлантику за последние десять лет…
… Молнии раскалывали небо, радиоприемники исходили помехами…
Они снизили высоту, чтобы избежать удара, но обнаружили, что летят вслепую, с плотной облачностью поверху и туманом внизу… Попутный ветер незаметно увеличил скорость «Акрона», внося в точный расчет ошибку. То, что произошло дальше, было собрано по кусочкам оставшимися в живых…
Выжившие, значит, была надежда.
Сразу после полуночи ветер стал чрезвычайно бурным, и «Акрон» начал падать. Лейтенант-коммандер Уайли освободил аварийный балласт, сбросив почти тонну воды, чтобы поднять нос «Акрона», но он начал быстро подниматься, проносясь сквозь облака. Экипаж восстановил управление на высоте пятисот метров, но шторм все усиливался, засасывая «Акрон» в нисходящий поток воздуха и втягивая корабль в последний спуск. Падающий хвост первым…
Кади почувствовала, как вместе с ним оборвалось и что-то внутри нее.
На высоте двухсот пятидесяти метров «Акрон» содрогнулся от того, что находившиеся на борту приняли за сильный порыв ветра. Чего они не знали – хвост воздушного корабля рухнул в океан. Восемь двигателей дирижабля напряглись, но погруженный хвост действовал как якорь. Двигатели заглохли, и нос рухнул вниз. Через несколько минут море поглотило «Акрон» целиком.
В ту ночь погибло семьдесят три человека, выжили только трое.
Сердце Кади бешено колотилось в груди, пока она цеплялась за последнюю надежду.
Она искала «выживших при падении Акрона» и просмотрела результаты: «Лейтенант Дж. Коммандер Герберт В. Уайли, Ричард Э. Дил, помощник боцмана второго класса, и Муди Э. Эрвин, авиационный кузнец второго класса».
Никакого Джеймса Уитакера Гудвина-младшего.
Тело Кади застыло, но сердце бешено колотилось. Глаза скользили по тексту, пытаясь переставить светящиеся слова в другой итог. Кади крепко зажмурилась, сознание наполнилось звуками падения. Двигатели взвыли, прежде чем заглохнуть, жуткая тишина повисла на одно ужасное мгновение, прежде чем корпус корабля ударился о воду. Она слышала визг и стон ломающихся стальных костей «Акрона», треск заклепок, скручивание рамы, выплеск горячего, как кровь, топлива, когда корабль поглотило море.
Под закрытыми веками Кади видела Уита в океане, его длинные, сильные руки гребца рассекали волны, как весла, стараясь держаться над водой, его горло горело соленой водой и бензином. Он будет искать своих товарищей, пытаться помочь, сначала придвигая годные обломки другим, а себе приберегая напоследок. Сколько ему потребуется времени, чтобы понять – никто не придет? Понять, что вся его молодость, мускулы и мужество не могут сравниться с нестареющей, неутомимой, несравненной силой океана. Узнать, что океан глотает криль и героев одинаково.
И это Кади сказала ему пойти туда. Точно так же, как она беспечно слушала рассуждения Роберта об атомной структуре. Точно так же, как написала предсмертную записку Билхи. Когда Уит говорил о воздушных кораблях, Кади думала об опасностях войны, об опасности, исходящей от внешнего врага.
Она никогда не думала о трагедии в мирное время и не представляла себе врага столь простого, как буря. Как может семьсотпятидесятифунтовый дирижабль упасть из-за погоды? История солдата должна была закончиться совсем не так – не несчастным случаем. И все же глупость любого, кто полагается на постоянство ветров, высокомерие людей, которые надеются одержать верх над Фортуной в ее небесах, была внезапно, фатально очевидна.
Кади ошибалась в суждениях гораздо хуже, чем Уит, поскольку у нее была привилегия смотреть в будущее. Она спокойно слушала, как Уит описывал способность воздушного корабля защищать Тихий океан от нападения, ведь она узнала о Перл-Харборе в шестом классе. Никакие дирижабли не помешали тому дню, который будет жить в бесчестье. Дирижабль, какой дирижабль? Она едва понимала значение этого слова, пока Уит не объяснил ей. Она пыталась защитить его, но не от той опасности; она хотела спасти его, но не от той судьбы. Еще одна ошибка в расчетах. Конечно, «Акрон» погиб в катастрофе, программа «Легче воздуха» провалилась, и дирижабль-авианосец исчез – как раз вовремя для нападения японцев. Как раз вовремя для последнего открытия Роберта Оппенгеймера.
