— Отец!
— Да, сын мой.
— Отец, меня в Киеве держит вовсе не его богатство.
— Прости, сын. Я не то сказал.
— Отец, — проговорил Дюсен с мукой, глаза заблистали, словно в них набегали слезы, — я люблю тебя. И я не знаю, как поступить, чтобы не запятнать ни честь свою, ни твою честь, ни имя своего народа!
Глава 34
У городских ворот беседовала группка знатных воинов, воевод. Выделялся Претич. Работный люд спешно подвозил на телегах мешки с песком. Их укладывали в три ряда крест-накрест, подперев врата. Вряд ли печенеги так же глупо подставят головы еще раз под длинные стрелы киян, а в равной схватке терять людей негоже, если со стен можно бить на выбор, как толстых ленивых гусей.
Из сторожевой башни заорали. Претич насторожился, но кричали беззлобно. Один из вартовых помахал вниз, чтобы отворили боковую калитку. Претич сам выглянул, заметил, как с холма в сторону их ворот мчится одинокий всадник. За спиной разговоры умолкли. Он чувствовал, как все смотрят с любопытством, но ни одна рука не потянулась за оружием.
Из пыльного облака вынырнул высокий воин в блистающих доспехах. На голове сверкал конический шлем. Лица не видно, наклонил голову, разрезая встречный ветер, но, когда топот копыт затих, все узнали Дюсена.
Претич отступил, дал всаднику, пригнувшись, кое-как протиснуться, не покидая седла. Всегда надменный Дюсен теперь был бледен, в глазах растерянность, как у беспомощного ребенка, попавшего в чужой дом.
— Ну как, — поинтересовался Претич, — повидался с отцом?
— Повидался, — ответил Дюсен сердито. — Где мне встать — на стене или у городских врат?
За дверьми нарастал шум. Владимир поднял голову от карты Киева и его окрестностей. В дверь стукнули, появилась голова вартового.
— Княже!.. К тебе Белоян. Впустить?
Он не добавил привычное «аль в шею», и сердце Владимира тревожно сжалось, чуя беду. Дверь начала распахиваться, а ноздри уже уловили сильный звериный запах. Двое крупных гридней под руки почти втащили верховного волхва. Грузное тело по-медвежьи висело на крепких плечах. Массивная голова волхва не моталась из стороны в сторону только потому, что сидела прямо на плечах, покатых, как у медведя.
Страшная медвежья морда выглядела мертвой. Гридни шатались под его весом, но сумели довести до кресла, где свалили, как куль с мукой.
Владимир спросил сдавленным голосом:
— Что еще?
Гридни тяжело сопели. Белоян поднял голову. Маленькие медвежьи глазки с трудом отыскали человеческую фигуру. Владимир отшатнулся, коричневые глаза зверя сейчас были ярко-красными, как раскаленные угли.
— Пусть… уйдут… — прохрипел Белоян.
Владимир кивнул, стражи с облегчением метнулись к дверям, исчезли. Белоян впал в забытье, очнулся, вздрогнул:
— Печенежское половодье, что затопило окрестности… еще не самое страшное…
— Спасибо за добрые вести, — сказал Владимир саркастически.
— Добрые ты от баб слушаешь… А я… правду… Слушай сюда. Великие знамения я зрел на небе, а потом слышал в крике птиц и всяких там жаб… Вчера всю ночь читал звездное небо… А потом жег травы, спрашивал предков, вызнавал у стариков и ведунов… Владимир, пришла беда, которую отвести нам не удастся… Возродился великий колдун! Настолько великий, что у него не одна жизнь, а девять. Девять раз его надо убить, но и потом он умирает только на тысячу лет, а затем снова является в мир, горя жаждой мщения!
Страх холодил все тело Владимира. Он стискивал зубы, дабы не стучали, и потому ответ прозвучал несколько надменно:
— Кому? Ведь тысячу лет никто не живет.
— Он мстит тем, кто вышел из рода его врага. Или тому племени, что образовалось… Известно мне, что он дышал лютой ненавистью к Киеву, ибо Кий из рода тех героев, что тысячу лет тому его убили девять раз и повергли в ад…
От него пахло даже не медведем, а псиной, словно попал под ливень. Маленькие глазки покраснели от бессонной ночи, а губы зло загибались, показывая острые клыки.
— И что же, — сказал Владимир враждебно, — у нас нет защиты?
Белоян развел руками. Жест был страшен. Владимир на миг похолодел — хоть руки и человечьи, но волосатые, а сила в них десяти медведей, — но усилием воли заставил вспомнить, что видел морды и пострашнее. Особенно утром после удалого пира.
— Может, и есть, — ответил Белоян, — но я сейчас не вижу.
— А если воинской силой?
— Он где-то в глубине печенежского войска, — напомнил Белоян.
— Но как-то же… Кий же бивал?
— Не Кий, — строго сказал Белоян. Владимир прикусил язык — Белоян из тех, кто уверен, что в старину все горами трясли, а в потомстве всем миром соломину не поднимут, — а Белоян вздохнул и повторил: — Кто-то постарше… Были богатыри в нашем племени!.. Но побил его, как я узнал по звездам, не силач, а волхв…
— Кто?
— Неведомый волхв, но сила в нем была неведомая…
— А ты не волхв?
— Волхв, волхв…
— И что же?
Медвежья морда пошла складками, верховный волхв явно с неудовольствием морщился.
— Может быть, и мы бы нашли на него управу. Но у нас нет времени!.. А сейчас он сумел вызвать силой своих черных чар… Ты, княже, сядь. Я не хочу, чтобы ты грохнулся посередь палаты…
Владимир дернулся:
— Что вызвал? Бурю? Град? Лягушек с неба?
Белоян помолчал, а когда заговорил, от хриплого медвежьего голоса мороз прокатился по спине:
— Если бы. Ведь бога еще никто не вызывал.
Владимир отступил, будто от удара в лоб. Пошатнулся, ухватился за край стола:
— Ты что речешь? Разве боги могут вот так являться? Даже если тот трижды великий колдун?
— Не могут, — ответил Белоян тихо. — И не являются. Но это наши боги. Когда уже… мир стал таким, какой есть. А тот черный чародей вызвал бога из тех темных времен, когда боги дрались между собой, дрались с людьми, дрались с матерью-сырой землей… да тогда и не была она еще матерью!.. Этого бога мы не знаем! И никто не знает. Нет на свете людей, которые могли бы вознести ему хвалу или проклятия. Только тот колдун знает его имя. И потому тот бог пришел на его мольбы. Звезды сказали, что чужой бог сейчас тянет мощь из земли, звезд и воздуха… Завтра на рассвете будет в полной силе. Городские стены не остановят! Как и стрелы или мечи… Для нашего оружия он неуязвим… Даже не знаю, что делать. Наверное, тебе надо бежать из Киева.
Владимир оскорбленно вскинул голову:
— Почему?
Белоян не ответил, тяжело поднялся. Шерсть на морде висела клочьями, сбивалась в колтуны. В уголках широкого рта выступила слюна, а маленькие глазки слезились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
