— Ооо! — оценивающе протянул Никола. — Нам не будет скучно, — обхватив Роберваля, он уложил его на скамью. Руки и ноги допрашиваемого были тут же привязаны кожаными ремнями. Роберваль устремил взгляд в потолок и начал отчаянно молиться.
— Вот так хорошо, — весело сказал Никола. — Не туго и не свободно.
— Маркиз де Турнон, — начал адвокат. — Расскажите нам о его смерти.
— Он… он пытался ударить меня. Это был мятеж…
— Он упрямый, — сказал Никола. — Мы будем наслаждаться этим вместе, он и я.
Ремни натянулись, и Роберваль выгнулся на дыбе, подобно арке. Дыхание вернулось к нему, и он обнаружил, что мог расслабиться, что ему еще не было больно.
— Остановитесь! Остановитесь! Во имя Господа!
— Вы будете говорить правду?
— Да, да!
— Ваша племянница, мадемуазель де Коси…
— Она виновна в прелюбодеянии… — его руки и ноги начали вытягиваться в стороны. — Не надо! О, Господи, не надо! — напряжение ослабло.
— Вы нашли брачный документ?
— Нет… — видимых изменений не произошло, но он почувствовал усиление растяжки. — Да, я нашел его.
— И что вы с ним сделали?
— Я… — это была капитуляция перед палачом. Он сжал зубы. — Это была ничего не стоящая фальшивка. Он ничего не значил. Я знал… О, не-е-ет! — Роберваль застонал, почувствовав, что его мышцы были близки к разрыву.
— Что вы с ним сделали?
Его палец вывихнулся со звуком, похожим на выстрел из аркебузы.
— Выбросил его, выбросил, выбросил! — зарыдал Роберваль.
— Вы знали о замужестве своей племянницы до того, как высадили ее на острове? Граф сказал вам об этом до вашей драки?
— Да! О да!
Ремни ослабли, и облегчение было таким же болезненным, как и напряжение.
— Что с маркизом? Скажите нам правду — и вы свободны.
«Я не могу, не могу, не могу», — подумал Роберваль. И снова почувствовал натяжение ремней.
— Я не могу, не могу, не могу, — закричал он уже вслух.
— Не можете сказать правду? Не можете сказать правду — вы это имеете в виду?
Роберваль думал, что ничто не могло повлиять на него больше, чем судороги его растянутых конечностей, но неожиданно он был встревожен запахом, который заставил его напрячься и обострил его чувства, — запахом жженых волос, его собственных волос. Он дико посмотрел на Никола, склонившегося над ним с раскаленной кочергой. Тот с видом знатока подпаливал волосы на животе Роберваля. Их глаза встретились — и Никола не отвел взгляда, на мгновение опустил кочергу и тут же поднял ее.
— Говорите правду.
— Я убил его. Я кинул его на спинку стула.
— Почему?
— Не-ет! — палач скользнул кочергой по животу Роберваля. — Я рассказал ему… о своей племяннице…
За этим последовало молчание. Роберваль тревожно следил за кочергой, отдалявшейся от его тела.
— Ты сделал все, что нужно. Этого достаточно! — это был голос адмирала.
— Вы подпишете это? — настаивал адвокат. — Все, в чем признались?
Роберваль не мог произнести ни звука. Он лежал, чувствуя, что его тело взмокло от пота. Никола быстро поднял кочергу и поднес ее к глазам Роберваля. Роберваль закричал.
— Да! Да! Да!
— Он оказался не таким уж упрямым, — заключил Никола и бросил инструмент в чан с водой.
Послышалось шипение.
ГЛАВА 71
И когда великие тоже страдают. Иногда некоторые из них падают с громадной высоты, и вы рады разглядеть в них себе подобных: плоть, которая сдается, кости, которые трещат на дыбе, язык, который стонет, глаза, которые лезут из орбит от боли. Выдумаете: под шуршащим бархатом, драгоценностями и мехами они такие же, как я.
Не так обстояло дело с адмиралом. Он был как прежде далек от простых смертных, и будто не замечал ничьего взгляда, выходя из своих апартаментов, когда скакал на лошади по мостовой, его голова всегда была высоко поднята, и он оставался гордым, как и подобает фавориту короля. Вы не могли радоваться его падению, потому что, падая, он не становился вам ровней и не терял своего величия.
А вот вице-король, проклятый Роберваль, вел себя прямо-таки на радость обывателю. Во Дворце Правосудия он был скован ужасом, из его рта текли слюни, а язык присох к глотке. Зрители радовались этому — потому, что он должен был страдать, как заставлял страдать других, трусливый, замученный до безумия, каким мог бы быть каждый. Все смеялись, когда при общих криках «Свинья!», «Убийца!», «Грязная скотина!», он закатывал глаза от ужаса.
Народ знал его преступления лучше, чем судьи. Это был ваш отец, ваш брат, муж, возлюбленный, кого он вытаскивал из тюрем Парижа на этот проклятый корабль, чтобы пополнить ряды колонистов.
Люди знали, как он обрек на несчастья свою племянницу, невинную и прекрасную, как ангел…
Все знали о больных чумой, которых он выбрасывал, живых и молящих о пощаде, в бездонное и безжалостное море…
…о брошенных колонистах…
…об участи команды, с которой он вернулся и которая была послана на галеры, чтобы там, прикованной к огромным веслам, ловить короткие передышки в монотонном ритме…
Люди знали, потому что Тигр все рассказал им!.. Он видел все это — начиная с убийства его любимой Жаннет и до того момента, как они сняли с него кандалы и бросили больного в волны океана…
Теперь негодяй ждал, и публика ждала вместе с ним. Ждала приговора для этого чудовища. Толпилась в зале суда, ловя каждое слово, не обращая внимания на стражников, отпихивающих любопытных алебардами.
В этот момент Пепин, маленький трубочист, закричал со своего места у окна:
— Его повесят на Гревской площади!
— Повесят! Повесят! — кричали зрители. И их крики подхватывались и разносились по дворцу, пока не останавливались, ударяясь в стены.
Потом по толпе пронесся шепот. Этого не достаточно. Тигр говорит, что этого недостаточно. Народ знает, что нужно делать в таких случаях. И, конечно, припомнит все убийства, включая убийство этого доброго горбуна, маркиза. Повешение — это слишком легкая смерть. Подонки заставляли нас умирать другими способами. Мы покажем им, что хорошо усвоили урок!
Конвоиры вывели его. Преступник был бледным, как смерть — не считая губ, которые были слишком яркими, чтобы потерять свой цвет. Его пунцовый рот и рыжие волосы делали его похожим на восковую куклу, наряженную для праздника. Стражники выстроились в две шеренги, образуя коридор. Он посмотрел на них, потом на толпу, в глаза каждого и во все глаза, заполнявшие Дворец. Он с радостью бы остался внутри здания, но стражники держали его слишком крепко, потому что тоже ненавидели его.
Они смотрели на собравшихся и удивлялись, потому что те молчали. Едва дыша, публика выдерживала ожидание. Потом стражники повели его вниз по лестнице.
