Читаем без скачивания Похищение - Джоди Пиколт

— Мне хотелось бы обратиться к конкретным воспоминаниям мисс Хопкинс, — говорит Эмма, и я тут же вскакиваю с места.

— Протестую, Ваша честь! Это слушание касается исключительно приемлемости новых доказательств. Преждевременно было бы позволить эксперту судить, насколько эти воспоминания заслуживают доверия. Для начала она должна выслушать непосредственно мисс Хопкинс.

Иными словами, первое слово — за нами.

Судья Ноубл смотрит на меня поверх очков.

— Мисс Хопкинс готова дать показания?

«Нет, потому что она со мной, считай, не разговаривает».

— Не сегодня, Ваша честь.

— Ну, это уже ваши проблемы, сынок. Мы позволим ей дать показания на открытом заседании, а мисс Вассерштайн — продолжить допрос.

Прокурор подходит к свидетельской трибуне.

— В первом из этих предположительных «воспоминаний» мисс Хопкинс видит мистера Васкеза в трусах с орнаментом в виде синих рыбок. Во втором мистер Васкез приходит к ней в спальню ночью и гладит ей спину. В третьем он просит ее снять нижнее белье и коснуться своих половых органов. По-вашему, это изобличающие показания?

— Люди часто приходят к специалистам с несколькими разрозненными образами, наподобие клочков черно-белой фотографии. Мы называем это «раздробленной памятью».

— Возможно ли, что мисс Хопкинс помнит мистера Васкеза в нижнем белье просто потому, что она, как и все дети, однажды зашла в туалет без стука?

— Разумеется.

— А если он оказался в ее спальне ночью не затем, чтобы развратить ее, а чтобы утешить после кошмарного сна?

— Звучит вполне достоверно, — соглашается Реббард.

— Что касается третьего… Возможно, на то имелись медицинские основания. К примеру, у ребенка могла быть молочница, а мистер Васкез просил ее нанести крем на инфицированную область.

— В таком случае, — отмечает доктор Реббард, — он, напротив, прилагает все усилия, чтобы не коснуться ребенка. Проблема в том, что мы имеем дело с обрывками воспоминаний. К сожалению, мисс Хопкинс не в состоянии восстановить полную картину. Она видит полосатый хвост и кричит, потому что боится тигра, когда на самом деле это может оказаться простая домашняя кошка.

У меня приглашенного эксперта нет: даже если бы было время найти его, я не смог бы с ним расплатиться. Последние два дня я просидел над книгами по психиатрии и юриспруденции, пытаясь найти способ загнать эксперта Эммы в ловушку.

Я подхожу к доктору Реббард, держа руки в карманах.

— Зачем Делии фальсифицировать столь болезненные воспоминания?

— Потому что выгода компенсирует боль, — поясняет психиатр. — На этот крючок можно поймать присяжных, и те вынесут ее отцу оправдательный приговор.

— Подавление, если я не ошибаюсь, это выборочное устранение материалов, причиняющих боль, так?

— Да.

— И это бессознательный акт?

— Да.

— Тогда не могли бы вы объяснить механизм диссоциации?

Она кивает.

— Когда человек напуган или ему больно, восприятие существенно меняется. Внимание сосредотачивается на текущем моменте, на выживании. А когда внимание настолько сужено, чувства могут в значительной мере искажаться. Среди примеров можно привести снижение болевого порога, замедление времени и амнезию. Некоторые психиатры считают, что если устранить источник опасности, то воспоминания восстановятся, — добавляет она, — но я к их числу не принадлежу.

— И хотя вы лично в это не верите, диссоциативная амнезия — это все-таки признанное специалистами психическое состояние, не так ли?

— Да.

— Оно даже включено в «ДСМ-IV», библию психиатрической диагностики. — Я облокачиваюсь на стол и зачитываю вслух: — «Диссоциативную амнезию отличает невозможность воспроизвести важные личные данные, обычно травматического или стрессового характера, причем невозможность воспроизведения превосходит масштабы допустимой забывчивости». Это, кажется, вполне подходит к Делии Хопкинс.

— Вы правы.

Я продолжаю читать:

— «Обычно это проявляется в виде обнаруживаемой постфактум лакуны в истории жизни пациента». Опять-таки в яблочко!

— Судя по всему.

— «…в последние годы участились случаи диссоциативной амнезии, связанной с забытыми травмами, перенесенными в раннем детстве». — Я поднимаю глаза от книги. — В этом справочнике перечислены лишь те диагнозы, которые подтверждены многолетними клиническими наблюдениями и эмпирическими данными. Я не ошибаюсь?

— Нет.

— И он пользуется уважением в профессиональной среде?

— Да.

— Вы и сами прибегаете к его помощи, не так ли?

— Да, но в качестве аналитического инструмента, а не юридического. — Она смотрит на меня. — Мистер Тэлкотт, вы знаете, в каком году написана эта книга?

Я, холодея, заглядываю на обложку.

— В тысяча девятьсот девяносто третьем.

— Вот именно. До возникновения моды на подавленную память, которая привела к сотням ложных обвинений в растлении малолетних.

Ой-ой-ой…

— Доктор, скажите, а в чем различие между восстановленным воспоминанием и инициированным?

— Некоторые ученые считают, что память о травмах столь же аномальна, как и сами травмы, а потому, не имея стандартных ассоциативных связей, она задействуется реже и с большим трудом. Исходя из этого они допускают, что некоторые подробности, имеющие отношение к травмам, могут оживить и воспоминания о них.

— Значит, инициированные воспоминания нельзя просто вбить себе, так сказать, в голову. Они на самом деле существуют, просто ждут своего часа.

— Верно.

— Вы не могли бы привести пример?

— Человек может услышать выстрел — и внезапно вспомнить, как много лет назад его отца застрелили у него на глазах.

— Правда, этот сценарий ближе к тому, по которому Делия Хопкинс восстановила свою память?

Психиатр кивает.

— Возможно ли, доктор, что в нашем мозгу существует место, где воспоминания прячутся и готовятся к выходу, какие бы обстоятельства этот выход ни обусловили? Возможно ли, что восстановление памяти — это не процесс созидания, а процесс… поиска?

Это слово, конечно же, напоминает мне о Делии.

— Да, это возможно, мистер Тэлкотт.

Я делаю глубокий вдох.

— У меня все.

Прокурор снова встает.

— Если придерживаться логики мистера Тэлкотта, мисс Хопкинс вспомнила травматичные события своего детства под воздействием некоего стимула — скорее всего, дачи показаний. Тогда разумно будет предположить, что она среагировала бы схожим образом на схожие стимулы.

— Теоретически да, — соглашается доктор Реббард.

— Тогда почему она не вспомнила ничего о похищении? — Эмма делает паузу, в которую я вклиниваюсь с протестом. — У меня все.

Я снова подхожу к доктору Реббард.

— А что, если этот опыт не был травматичным?

— Я не вполне понимаю…

— Что, если Делию не испугало похищение? Что, если она сочла это избавлением от сексуальных домогательств? В таком случае, доктор Реббард, показания ее отца не помогли бы ей восстановить память.

На этот раз доктор Реббард широко улыбается мне.

— Полагаю, вы правы, — говорит она.

Эмма показывает мне фотографии своего сына, когда судья возвращается в зал с готовым постановлением.

— Вопрос заключается в том, можем ли мы забыть то, что случилось, — говорит Ноубл, — и вспомнить то, чего не было и в помине. Это, конечно, тема для ожесточенных дискуссий. Вне зависимости от того, какое решение приму я и что мы сообщим присяжным, в нашей ситуации им будет довольно непросто отделить собственные переживания от обсуждаемых событий. — Он смотрит на Эмму. — Величайшей трагедией этого суда было бы поверить очередному обману из уст Эндрю Хопкинса. И в данных условиях доказательства не заслуживают приобщения к делу. — Потом он поворачивается ко мне. — Я принимаю здесь юридические решения, а не эмоциональные. Черт побери, я уверен, что мое решение тебя, сынок, ничуть не обрадует. Но помни: хотя я и вправе исключить из протокола все, что будет сказано в дальнейшем, я не могу вычеркнуть того, что уже сказано. Может, у вас в Нью-Гэмпшире судьи привыкли юлить, но у нас в Аризоне говорят как есть. И я скажу вам, мистер Тэлкотт, вот что: вы, наверное, считаете, что исход дела зависит от этих сведений, но я полагаю, что вы справитесь и без них.

Он встает и уходит, Эмма следует за ним. Я еще несколько минут сижу в пустом зале. Если бы все было по-старому, я бы сейчас поехал домой и признался Делии, что проиграл слушание. Я бы дословно процитировал ей судью Ноубла и попросил истолковать его слова. Мы бы раскладывали мою речь по полочкам, пока она не всплеснула бы руками и не воскликнула бы: «Это тупик!»

Но она, скорее всего, не придет домой сегодня вечером. И мы по-прежнему в тупике.