Храм Василия Блаженного и Нижние торговые ряды
В павловское время в Москве особенно вошла в моду страсть к благородным спектаклям. Эта страсть преимущественно процветала в высшем обществе. Таких «партикулярных спектаклей» на неделе давалось по нескольку. Тогдашний московский главнокомандующий, князь Долгорукий, нашел нужным даже испросить у государя на них разрешение. Государь на его просьбу ответил следующим:
«Что запрещать их не находит надобности, но находит, однако ж, нужным, чтоб не были играны пьесы без цензуры и не игранные еще в больших театрах, и, чтобы для сохранения надлежащего порядка в таких частных собраниях, а равно и для наблюдения за исполнением предыдущих пунктов предписуемого, быть всегда частному приставу, который за то и отвечать должен».
По отзывам современников, особенно блистательны были домашние спектакли в имении «Марфине», деревне графа И. П. Салтыкова.
В живописном имении этом стоял на горе, над широким прудом с островами превосходный трехэтажный дом в стиле Возрождения (вид этой барской усадьбы был отлитографирован в сороковых годах архитектором П. Бурениным, отцом известного нашего критика В. П. Буренина). Два флигеля одинаковой вышины построенные в одну линию, соединялись с ним галереями и террасами, и таким образом получался огромный фасад. С одной стороны был длинный, правильно распланированный сад с бесконечными прямыми липовыми аллеями, а с другой – примыкала к нему прекрасная густая роща, идущая вниз по скату горы до самого пруда или озера. Приемным комнатам нижнего этажа служило украшением многочисленное собрание старинных фамильных портретов; большая же часть верхнего, под именем «Оружейной», обращена была в хранилище не только воинских доспехов, принадлежавших предкам, взятым на войне с пруссаками70, но и всякой домашней утвари, даже платья их и посуды, серебряной и фарфоровой, вышедшей из употребления.
Театральные представления давались здесь в большой фамильной зале, а также еще в небольшом деревянном театре, построенном в саду и на открытом воздухе, в двух верстах от господского дома, среди прекрасной рощи, названной Дарьиной. Здесь поляна, состоящая из двух противоположно идущих отлогостей, образовала природный театр; сцена заключалась в правильном продолговатом полукружии. Сам Карамзин приезжал сюда для постановки спектаклей и для этого театра написал пьесу под названием «Только для Марфина».
В числе светских любителей, князей Белосельского и Козловского71, графа Чернышева и других, играл также Василий Львович Пушкин, являясь в роли Оросмана в «Заире». По отзывам современников, этот актер-литератор отличался весьма неказистою внешностью, имел в тридцать лет рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косой живот, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок а la Charles Quint, и притом очень редкие волосы и был почти без зубов. Несмотря на такую невзрачность, внешность его не имела ничего отвратительного, a скорее была только забавной.
В числе актеров, как сам рассказывает в своих «Воспоминаниях», подвизался и известный Ф. Ф. Вигель, распевая следующие куплеты в роли бурмистра в пьесе «Только для Марфина»:
«Будем жить, друзья, с женами,Как живали в старину,Худо быть нам их рабами,Воля портит лишь жену», и т. д.
На это отвечал ему другой герой пьесы Карамзина – вахмистр:
«Наш бурмистр несет пустое,Не указ нам старина,Воля – дело золотое», и проч.
В числе актрис-любительниц играли: вышеупомянутая княгиня П. Ю. Гагарина, П. И. Мятлева, старшая дочь хозяйки дома, графини Салтыковой, вдовы долго начальствовавшего в столице графа Салтыкова; – последняя игрою напоминала известную в то время актрису Вальвиль; затем княжна Хилкова, которая тоже пела и играла, как настоящая актриса.
На этом домашнем театре шли и оперы – так, известная в то время опера «Паезиэло», «Служанка-госпожа», русские «Два охотника» и излюбленный в то время «Мельник» Аблесимова.
Марфино с незапамятных времен принадлежало роду Салтыковых: сюда из Москвы бежал от чумы в 1771 году граф Петр Семенович Салтыков, победитель Фридриха II, и здесь с того времени, потеряв доверенность императрицы Екатерины II, жил он не более года в опале; по словам его биографа, душевная скорбь прекратила жизнь его. Граф Салтыков был очень любим солдатами и отличался неустрашимостью и храбростью на войне; во время битвы он выказывал необыкновенное хладнокровие: когда ядра летали мимо его, он постегивал хлыстиком вслед за ними и шутил. У него было необыкновенно доброе сердце. В разговорах он отличался шутливостью.
Порошин в своих «Воспоминаниях» рассказывает, что однажды в присутствии государыни, когда придворные, хвалясь ловкостью, делали из пальцев своих разные фигуры, фельдмаршал Салтыков правою ногою вертел в одну сторону, а правою рукою в другую в одно время. Сын фельдмаршала Иван Петрович отдал Марфино в приданое своей дочери, когда она вышла замуж за графа Г. В. Орлова; от него оно поступило к графам Паниным и от них уже к графу Мусину-Пушкину.
В описываемую эпоху в Москве было множество театралов. По признанию одного из таких театралов, поэта Вяземского, привычка к театру – род запоя.
«В известный час после обеда заноет какой-то червь в груди; дома не сидится, покидаешь чтение самой занимательной книги, отвлекаешься от приятного и увлекательного разговора и отправляешься в театр, чтобы в креслах своих смотреть на посредственных актеров и слушать скучную драму». Московская труппа в те годы была так себе; больших талантов и в особенности образованных актеров тогда не было. Репертуар, вообще весь русский репертуар, был слаб и скуден. «Нас, между прочим, – продолжает Вяземский, – забавляло смотреть, как некоторые из актеров на сцене в самом пылу действия или любовного объяснения одним глазом на минуту не смигнут с директорской ложи, чтобы видеть: доволен ли их игрою Аполлон Александрович Майков, тогдашний директор театра».
Блестящую тогдашнюю московскую молодежь привлекал в особенности балет, пламенно воспетый Денисом Давыдовым в лице красавицы Ивановой и удостоенный похвальным отзывом в «Евгении Онегине». Тогда собственно настоящего нынешнего балета не было, а давался разнохарактерный дивертисмент: в нем являлись в разнообразных плясках красивые, грациозные и талантливые танцовщицы.
Первое место тогда занимала Иванова и затем живая, увлекательная, черноглазая и густочерноволосая цыганочка Новикова.
Из мужского персонала на Московском театре первое место в пляске и пении занимал молодой Лобанов; в роли цыгана, с черною бородою и в ярко-красном архалуке, он приводил в известном тогда «Семике» в восторг всю публику, от райка до кресел, своими эксцентрическими и неистовыми «коленцами». Со славою Лобанова соперничал еще военный писарь Лебедев, не принадлежавший Московскому театру, но со стороны участвовавший в «Семике», как песенник. Голосом своим он звонко заливался; руки его, вооруженные ложками, фейерверочно вертели их; ноги его так прытко изворачивались вприсядку и все тело его так изгибалось и трепетало, что он был живой и превосходный образец беснующегося.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
