А в следующем, 1916 году главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. А. А. Брусилов в письме от 3 мая начальнику Штаба Верховного главнокомандующего ген. М. В. Алексееву, признавал победу единственным «лечением» от сомнений в целесообразности продолжения войны. Залогом чего в том числе, генерал Брусилов считал смену всех «негодных начальников», обвиняемых в армии не только в неспособности, но в «злой воле, недобросовестности, преступности, отсутствии всякой заботливости о людской крови».
Даже растерявшаяся Ставка пыталась остановить начатую самой же кампанию шпиономании, захлестывавшую страну. Великий князь Николай Николаевич в приказе по Действующей армии от 26 июня 1915 года разъяснял, что слухи о предательстве необоснованны, что возможных предателей необходимо карать по законам военного времени, что самосуды, безусловно, запрещены. Но тут же, буквально строкой ниже говорил, что Мясоедов был казнен заслуженно, хотя смертный приговор ему был состряпан заранее, еще до незаконного судилища. Кому и что могли объяснить такие приказы, Бог весть! Неудивительно, что один из вольноопределяющихся в панике сообщал домой, что теперь любой простой солдат может говорить о бывшем военном министре ген. В. А. Сухомлинове: «Повесить мало сукина сына, сколько нашего брата через него пропало».
Сколько отсюда было уже времени и пространства до арестов и самочинных расстрелов в 1917 году генералов и офицеров распоясавшейся от безнаказанности солдатней? Когда была через колено надломлена воинская дисциплина? То есть пропаганда шпиономании, преломившаяся в психологии масс, била уже теперь по самим же верхам.
В период революции даже трусливое бегство солдат из окопов будет толковаться как следствие «измены» начальников, после чего этих начальников, как раз-то и остававшихся в окопах под неприятельским огнем, станут поднимать на штыки. Лишь бы не продолжать войну. В. П. Булдаков справедливо пишет: «При анализе поведения солдат уместно исходить из того, что успешнее всего превратить их в одуревшее и озлобленное человеческое стадо могло представление об „измене“ командиров. Переломный момент наступил к 1916 году».[399] Разве в 1812 году, с которым любили сравнивать Первую мировую войну, были возможны эксцессы недоверия командирам? А ведь тогда офицерство почти сплошь являлось выходцами из дворянства, говоря по-французски лучше, нежели по-русски. В 1914–1917 гг. лишь 4 % офицеров военного времени (самая низовая и многочисленная часть офицерского корпуса) происходило из дворян.
Постановления же верхов, казалось, потакали массам, жаждущим крови. Например, ведь помимо общей неподготовленности страны, промышленности, армии к современной войне, генерал Сухомлинов обвинялся еще и в разглашении военной тайны посредством все того же полковника Мясоедова, в «заведомом благоприятствовании Германии в ее военных против России операциях» и сознательном «парализовании русской обороны». Сам же ген. В. А. Сухомлинов, еще будучи военным министром, в негодовании писал начальнику Штаба Верховного главнокомандующего ген. Н. Н. Янушкевичу: «Представьте себе, что какие-то негодяи распускают слухи, что Верховный моего имени слышать не может и что поэтому и Государь меня больше не берет с собою в Ставку».[400]
Негативная информация бурным потоком захлестывала фронт и тыл. Как будто бы мало было того негатива, что несли с собой поражения, гибель десятков тысяч людей, отступление в глубь России? И ведь эти сведения солдат черпал даже не из «солдатского вестника», а в распространявшихся на фронте газетах.
Все оппозиционные и революционные партии широко использовали «мясоедовскую историю» в собственных интересах противоборства с царской властью. Ясное дело — такая власть может дать только предателей, а вот уж мы-то, «народные избранники», будем честными, справедливыми и умелыми в деле ведения войны. 1917-й год показал лживость антиправительственной пропаганды — честностью, справедливостью и умелостью и не пахло. От буржуа не отставали и запрещенные социалистические партии: так, листовки РСДРП(б) напрямую призывали солдат к борьбе с «правительством палачей и предателей».[401] Условно говоря, ближние задачи революционеров, либеральной оппозиции и Ставки даже совпадали: поиск предателей ради достижения собственных корыстных целей.
Наиболее трагическим гуманитарным следствием шпиономании (структурным следствием стало падение монархии) стали такие явления, как эвакуация и беженство. Вторжение австро-германцев в пределы Российской империи спровоцировало русскую Ставку первого состава на новый негатив — организацию гуманитарной катастрофы. Как будто бы мало было шпиономании.
Реки Бобр, Неман, Нарев, наконец, Средняя Висла прикрывали тот операционный базис, что заботливо создавался русским военным ведомством со времен генерала Н. Н. Обручева. В течение нескольких десятилетий в «Польском выступе» оборудовались войсковые склады, железнодорожные и шоссейные коммуникации, крепостные и прочие укрепления. Только в июле месяце огромным напряжением сил австро-германцы вытеснили русских из Польского выступа. Потеря Передового театра и всего операционного базиса вынуждала подумать об остановке отхода армий, как только к этому представится возможность. Но новый базис не был определен достаточно четко, и потому значительная часть Литвы и Западной Белоруссии была отдана напрасно осенью 1915 года.
На совещании 22 июня армии Северо-Западного фронта получили разрешение Верховного главнокомандующего на отступление из русской Польши, буде к тому представится необходимость. Однако перед этим требовалось провести широкомасштабную и до того беспрецедентную эвакуацию всего Передового театра в глубь Российской империи. Примером тому служила уже проводившаяся эвакуация захваченной летом 1914 года австрийской Галиции.
Прежде всего Ставка приняла решение эвакуировать польскую столицу — Варшаву, где были сосредоточены масса военного имущества, госпитали, государственные учреждения. Подумать заранее об эвакуации тех варшавских учреждений, что не требовались столь уж жизненно на театре военных действий, никто не удосужился. Между тем эвакуация Польши, не предусматривавшаяся заранее, являлась чрезвычайно сложным делом. Прежде всего потому, что это была территория Российской империи, то есть обладала вековой массой накопленного имущества, каждое наименование которого, казалось, подлежало первостепенной эвакуации.
Эвакуация имущества проводилась совместно с переселением в глубь страны огромной массы местного населения, получивших наименование беженцев. Явление беженства зародилось еще в ходе кампании 1914 года. Широкомасштабные боевые действия, ведшиеся на территории Польши и Галиции, побуждали местное население спасаться от превратностей войны. На плечи местного населения ложились все издержки войны — продовольственные «местные средства» для воюющих армий, за которые расплачивались чаще всего ничего не стоившими расписками, горящие дома, постой войск, подводная повинность.
Все это — не говоря уже о мародерстве и тех насилиях, что всегда приносит мирным жителям война. Тем более такая война, как общеевропейский пожар. Оказавшись между двух огней, люди бежали в разные стороны — как правило, выбор востока или запада зависел от того, какими именно армиями (русскими или австро-германцами) в каждый данный момент контролировалась данная территория.
Очевидно, что ни австрийцы (прежде прочих — венгры), ни немцы, ни русские не могли рассматривать население Польши и Галиции как «свое» в той полной мере, в какой относятся к «своим», к «землякам». Жители приграничных территорий, на которых шли сражения, не могли рассчитывать на то отношение со стороны войск обеих противоборствующих сторон, какое могли получить жители коренных областей Австро-Венгрии, Германии и России. Нельзя забывать, что основную массу населения здесь составляли поляки, чья территория была разделена в ходе трех разделов Польши конца восемнадцатого века и по итогам наполеоновских войн, а также евреи.
Кроме того, беспрецедентный размах боевых действий чисто психологически побуждал людей бежать от войны. Поэтому первые беженцы появляются уже в августе 1914 года: «Навстречу колонне, точно охваченные лихорадочной дрожью, мелькают спугнутые деревни, смятые тяжкими ударами войны. Десятки и сотни мужиков, коров, лошадей; бабы с распущенными волосами, как будто растрепанными ураганом; матери, прижимающие к груди спеленутых младенцев; бездомные собаки; интеллигенты без шапок; евреи в измятых разорванных кафтанах; сидящие на узлах старухи… Все это бежит перед нами жалкой вереницей оторопелых, покорных, беспомощных и враждебно-суровых лиц с выражением ужаса, унижения и дикой усталости в глазах. Никто не знает, куда и от чего бегут эти толпы несчастных, но почему-то все охвачены странным и мстительным озлоблением к бегущим».[402]
