ней соперник.
Я тебе и близкий друг, и наперсник. Увы,
Несправедливо будет, если с твоим псом сведет дружбу
соперник.
В любви тысячи превратностей, но нет
Худшего страдания, когда подруга с соперником.
Или:
О соловей из сада любви, верный розе,
Не ищи розового куста, ведь гнездо на нем заполнено…
Что за нужда твоему кипарису в моих заботах.
У твоего деревца, напоенного влагой, садовников полно…
Хатеф, о жестокости соперника и тирании подруги
Не рассказывай мне, ибо слух мой этими рассказами полон.
В традиционной реализации мотива соперничества в любви лирический герой всегда одерживал верх, а недруг оказывался посрамлен. В газелях Хатефа побежденным всегда оказывается влюбленный. Часто Хатеф называет возлюбленную безжалостной убийцей:
Красавицы, которые сначала готовы пленять сердца,
Потом готовы убивать нежных влюбленных.
Или:
Не из мести пролила кровь Хатефа та дерзкая,
Она испытывала убийством его верность.
Для сравнения у Хафиза родственный мотив построен иначе, встречается крайне редко и в целом звучит жизнеутверждающе:
Ее бесконечная красота такова, что убивает влюбленных.
[Но] толпы новых, [ведомые] любовью, являются
из-за завесы тайны.
Следует отметить, что убийцей у Хафиза является не сама возлюбленная, а губительна ее красота, не зависящая от ее воли. Если же поэт и называет шутливо возлюбленную убийцей влюбленных (‘ашег-кош), он, тем не менее, подчеркивает ее притягательность и стремится к ней:
О утренний ветерок! Где покои подруги?
Где обитель той луны, той разбойницы, убивающей
влюбленных?
Постоянное присутствие соперника в лирике Хатефа влечет за собой и заметную трансформацию мотива свидания, игравшего одну из ключевых ролей в классической суфийской лирике и обозначавшего явление мистику Истины:
Вчера ночью явилась ко мне на пир подруга, но вместе
с соперником,
Я провел с ней ночь, но свидания был лишен.
Вопреки стандартному поведению влюбленного, герой Хате– фа, понимая бесплодность собственных устремлений, порой пытается даже избавиться от жажды свидания:
Никогда не было у меня надежды на свидание и страха
разлуки с другом,
Я тот влюбленный, которому до свидания и разлуки дела нет.
Каждую ночь мои стоны будят людей, но что толку,
Ведь та, которая должна их услышать, не просыпается.
Меня пригласили в ее покои, но у дверей
Я остался, чтобы, когда придет чужой, сказать,
что подруги нет.
В классических газелях мотив равнодушия желания и страха относился к раю и аду, от которых истинного влюбленного, мистика избавляло стремление к единению с Богом. Хатеф трансформирует мотив, придавая ему оттенок безнадежности, столь свойственный всей его лирике.
В некоторых случаях поэт намеренно разрушает отношения внутри устойчивых образных пар, как, например, ветерок и аромат:
Поутру сердце почуяло ее аромат в утреннем ветерке,
Откуда утренний ветерок услышал ее аромат?..
Однажды, когда я говорил с тобой, вокруг никого
не было,
Кроме меня, Бога и тебя. Как же чужой услышал?
Ветерок, доносящий аромат подруги, кажется поэту соглядатаем и вором, чужаком. Традиционная же интерпретация этого мотива отводит ветерку роль сугубо положительную, он напоминает влюбленному о далекой подруге, он посредник и вестник. У Хафиза читаем:
О ветерок! Если будешь пролетать над краем подруги,
Донеси до меня аромат ее амбровых кос.
В том, как Хатеф в газели разрывает привычные ассоциативные связи, можно усмотреть продолжение трансформационных процессов, начавшихся в поэзии индийского стиля. Достаточно вспомнить такой пример из газели Саиба Табризи:
Роза пресекла наушничество утреннего ветерка,
Шептавшего ей о том, на что громко жалуются
эти недотепы-соловьи.
(Перевод Н.И. Пригариной)
Создается впечатление, что Хатеф вслед за Моштагом подвергает сомнению все устоявшиеся веками утверждения любовной лирики на персидском языке, и из-под его пера тоже выходит газель с радифом «не получилось» (нашод):
Сказал я: «Пройдет печаль разлуки» – не прошла,
«Свидание с подругой все трудности разрешит» —
не разрешило.
Или: «От жара моей любви пройдет ночь разлуки» —
не прошла.
Или: «Боль моя от свидания с тобой пройдет» – не прошла.
Или: «Тот идол исполнит желания моего сердца» —
не исполнил.
Или: «Этот идолопоклонник станет мусульманином» —
не стал…
Или: «Соперник покинет твой квартал» – не покинул.
«Подобно мне, станет он пленником страданий разлуки» —
не стал.
Или: «От аркана чужака моя газель увернется» —
не увернулась.
Или: «В привязанности к сопернику она раскается» —
не раскаялась…
Особенностью лирики Хатефа можно также считать первые попытки переосмысления устойчивого языка газели и наполнение традиционных мотивов суфийской аллегорической поэзии конкретно-историческим или биографическим смыслом, что представляется важным шагом на пути создания в дальнейшем новых поэтических жанров, связанных с гражданской тематикой. Так, газель, построенная на канонических мотивах любовной разлуки, благодаря авторской ремарке, помещенной в концовке, приобретает личностный оттенок и утрачивает привычные религиозно-мистические коннотации. При этом авторское разъяснение мотивов газели непосредственно в тексте, а именно в концовке, полностью соответствует приему, который применяли в свое время первые поэты-суфии, например, ‘Абдаллах Ансари (XI в.), для создания новых значений традиционных поэтических образов и мотивов.
Не спрашивай, роза, как я покинул цветник твоего квартала,
Словно соловей, эту лужайку с плачем и стонами я покинул.
Ни к кому другому я не привязался сердцем,
и все же твой квартал,
О жестокая, из-за твоей несправедливости я покинул…
Я тот стенающий голубок, который от камней жестокости,
[Что] кидали со всех сторон, о грациозный кипарис,
твой сад покинул…
Кроме любви и верности от розы без шипов я ничего
не видел, однако
Из-за злобы тех, кто рвет цветы, из-за злобы садовника
сад я покинул.
Короче говоря, из-за притеснения небес я, несчастный Хатеф,
Оторвал сердце от друзей на родине и Исфахан покинул.
Включенное в последний бейт выражение «друзья на родине» (дословно: «друзья родины») является тем ключом, благодаря которому газель приобретает новое толкование: недоброжелатели заставляют поэта покинуть родной город и привычный круг
