Он пошел вокруг анклава, до его слуха доносились голоса, которые было не разобрать, по рукам бежали мурашки от тревожного ожидания колдовства. В голове у него вставала картина с ведьмами, зависшими над вздыбленным океаном Полчища. И что делать дальше, он придумать не мог. У входа на столбах горели фонари, бросая косматые тени от синих стенок палаток. Два тяжеловооруженных стражника стояли между ними, разговаривая так же неясно, как и светили тусклые фонари. Заметив Сорвила, они резко умолкли.
Оба были чисто выбриты, по нансурским традициям, но знаки отличия, выбитые на их броне, были незнакомы ему, что неудивительно. Вопрос был в том, узнали ли они его.
– Я пришел увидеть Анасуримбор Серву, – выпалил он в ответ на их хмурый взгляд.
Приблизив огонь, они принялись его разглядывать. Тот, что повыше, улыбнулся, но тени, мелькавшие на жестком лице, придали ему какое-то злобное выражение. Он сделал шаг в сторону со словами:
– Она говорила нам, что вы можете прийти.
Стражники провели его внутрь, бездумно подчиняясь дисциплине, что было так характерно для многих людей Похода: не проронив ни слова, ни о чем не осведомляясь и не задирая. Если бы дело происходило в Сакарпе, стражники препирались бы с сопровождаемым, пока совсем не запугали бы его или не получили бы откуп.
Внутренний двор был такой же пыльный и вытоптанный, как и везде в лагере, и если не считать нескольких огней, окружающие палатки тонули во мраке. На всем пространстве были установлены несколько чувствительных «глаз», их отверстия смутно виднелись при свете звезд. Сорвил глубоко вдохнул их аромат: резкий, густой, чтобы, наверное, перебить вонь, стоящую на мили вокруг.
Высокий нансур подвел его к одному из одинаковых шатров на дальнем конце овального двора, который был пришит к стоящим рядом. Полог был небрежно откинут, открывая золотистый серп внутреннего света. С каждым шагом у Сорвила все больше сжималось горло, немели руки и ноги, словно он был луком, который медленно натягивали. Щель входа окрашивалась в его восприятии в эротические тона, словно под юбкой куртизанки зажгли свечу, и он вот-вот увидит, что между колен.
Возможно, он тоже изголодался по женщинам.
«Берегись ее, мой король, – предостерегал его Эскелес в тот судьбоносный день в Амбилике. – Она водит дружбу с Богами…»
Сваяльский стражник вежливо велел ему остановиться, а затем, опустившись на колени, осторожно позвал в просвет. Сорвил увидел ковры, украшенные орнаментом, и изогнутую ножку столика, больше ничего.
Если кто-то и отозвался, Сорвил этого не расслышал. Стражник просто встал и отодвинул вышитый узором полог.
– На колени! – прошипел он, когда Сорвил шагнул в узкую полосу света.
Не обратив внимания на его слова, король Сакарпа, нагнувшись, вошел внутрь и остановился, моргая от яркого света. Три бронзовых светильника висели на подвеске с тремя рожками, установленной высоко на центральном столбе, но ни один из них не горел. Сорвил однажды спросил Эскелеса, зачем он носится со светильниками, если сам может зажигать огни одними словами. «Потому что светильники горят независимо от того, помню я о них или нет, – сказал он. – Только подумаешь о всяких пустяках, что скребут на сердце…» Анасуримбор Серву, видимо, не тяготила ноша колдовского освещения: в углу, мерцая, зависло пятно слепяще-белого света, словно украденная с неба звезда. Его блеск освещал неясные узоры на красноватой ткани стен – оккультные знаки или растительные мотивы, – оставляя всю мебель в комнате во мраке. Сундуки. Походная кровать, почти такая же, как его собственная, если не считать роскошных одеял и подушек, лежащих на ней. Письменный столик со складными стульями из ткани. Топча ботинками ковры, Сорвил будто наносил им оскорбление: на них были вытканы черным с серебром пейзажи, стилизованные под экзотический вкус. Воздух был наполнен незнакомым ароматом.
Гранд-дама сидела, склонившись над письменным столиком. На ней не было ничего, кроме шелковой ночной сорочки. Она читала, свесив голову набок, и волосы ленивыми светлыми волнами падали на правое плечо. Босые ступни она завернула за передние ножки стула – недостойная поза, больше всего придающая ей эротичности. Шелк свободно обнимал грудь, плотно обтягивал бедра. Вид гладких, как у маленькой девочки, ног окрашивал желание Сорвила особенно жгучим стыдом.
Грех. Все в Трехморье, прекрасное или внушающее благоговейный трепет, испорчено грехом.
– Ты показался странным моему брату… – сказала она, полностью поглощенная рукописными строчками перед глазами.
– А мне твой брат показался странным.
Этот ответ вызвал легкую улыбку и привлек внимание. Она обернулась, не заботясь о том, что он забыл, как дышать, видя ее обнаженные колени.
Сорвил изо всех сил старался напомнить себе, что всему причиной ее молодость, а на самом деле она самая могущественная женщина во всей Эарве и недалеко ушла от своей матери-императрицы… которая была блудницей.
– Ты пришел поблагодарить меня или посвататься?
Король Сакарпа нахмурился.
– Поблагодарить.
Ее глаза внимательно оглядели его с такой дерзостью, за которую в Сакарпе высекли бы жену или дочь.
– А этот мешочек… который висит у тебя на бедре… Где ты нашел его?
Сорвил сглотнул, наконец поняв причину этого непонятного осмотра.
– Это фамильная драгоценность. Древняя, как мой род.
Она кивнула, словно поверив ему.
– А вот этот орнамент… тройной серп…
– А что? – спросил он, слишком хорошо понимающий ее пристальное внимание к этому предмету.
Наконец она подняла глаза, встретившись с его. Холодный, отстраненный взгляд старой, надменной вдовы.
– Это очень древний знак моего рода… Анасуримборов Трис.
Сорвил старался говорить, не упоминая Богиню, копавшуюся в грязи своего чрева.
– Хочешь вернуть его?
Она фыркнула, как кошка.
– В тебе больше дерзости, чем благодарности.
В один миг Сорвил понял, что в проницательности Анасуримборов, в их божественной ловкости – величайшая слабость и сила. Люди, как говорил Цоронга, для них – как дети.
А кто боится детей?
– Я прошу прощения, – сказал он. – Прошедшие недели оказались… нелегкими. А сегодня днем я… я убил своего раба во имя твоего отца.
Перед глазами возник Порспериан, тяжело опустившийся на правый бок и подергивающийся на острие копья.
– Ты любил его, – заметила она с некой жалостью.
Свет в желтых глазах раба медленно угасал.
– Вот… – сказал Сорвил, протягивая мешочек. – Прими его как дар.
Безумец, прошептал внутренний голос где-то в дальнем уголке души.
– Я бы предпочла, чтоб ты оставил его себе, – ответила она, нахмурившись, совсем как брат. – Не уверена, что ты мне нравишься, конник.
Сорвил склонил голову в знак извинения.
– Тогда я посватаюсь к тебе… – сказал он, поворачиваясь, чтобы выйти наружу, в прохладную ночь Истиули.
Он отчасти надеялся, что Серва позовет его, но ничуть не удивился, когда она этого не сделала. Сорвил прошел по окутанной дымкой Житнице, мысли его роились каким-то неуловимым образом, не давая ухватить точный образ. Он шел, как человек, едва научившийся ходить, который только что рисковал своей свободой, играя с теми, кто уже лихо бегает.
Анасуримбор Серва… Она была одна из немногих среди великих, которые практиковали колдовское искусство, если верить слухам.
«То, что дает Праматерь…»
И он, пряча, понес Хору, спокойный в объятиях Богини…
«Ты должен принять».
Следующие недели прошли как во сне, пролетели как одна, когда оглядываешься назад, в прошлое.
Несмотря на ясные слова Анасуримбора Каютаса в тот день после битвы с Полчищем, он всего лишь однажды посоветовался с Сорвилом насчет шранков, не обсуждая гору повседневных вопросов, которые встают перед любым войском в походе. Сорвил с Цоронгой проводили большую часть времени в окружении принца-империала в пустых мечтаниях, ожидая, что их позовут на очередные дебаты.
Они удостоились чести носить звание военных советников, но в действительности были всего лишь посыльными. Этот факт гораздо больше тяготил Цоронгу, чем Сорвила, который в конечном счете стал бы посыльным своего отца, если бы не события последних месяцев. Наследный принц порой часами проклинал их удел, пока они вместе делили трапезу. Зеумский двор, как начал понимать Сорвил, был вроде арены, местом, где осуждали пренебрежение, лелеяли неудовольствие и где политиканство при особых привилегиях становилось искусством. Цоронга на самом деле не особо презирал работу посыльных, а Сорвил от всей души наслаждался свободой передвижения по всему Трехморью. Он просто не мог смириться, что в будущем, когда он наконец вернется в Домиот, ему придется рассказывать о том, что его приближенные неизбежно сочтут унижением. В перерывах между официальными беседами они будут называть его за глаза Цоронгой на побегушках и смеяться.
