только благодаря широченным, восьми футов в диаметре, колесам повозки мы имели возможность продвигаться вперед. Ощущение было такое, словно плывешь на плоскодонке в открытом море во время шторма, и тебя так и швыряет из стороны в сторону. Тут было полно куликов, и мы вдоволь настреляли их из наших винтовок двадцать второго калибра; они внесли желанное разнообразие в наш рацион, состоявший из одних консервов. Были тут и клещи — bichu Colorado, мельчайшие, красного цвета, и garapata do chao — самые ядовитые. Их мучительные укусы заставляли нас непрестанно чесаться.
В Куатро-Охосе к нам присоединилась еще одна повозка, на которой ехала вдова из Санта-Круса с двумя миловидными смышлеными детьми. Они не были ее родными, она нашла их у порога своего дома и усыновила, хотя сама была очень бедная женщина. В них явно была европейская кровь. Вдова рассказывала, что не так давно в Санта-Крусе существовал обычай оставлять нежеланных младенцев ночью у дверей церкви на площади, где их пожирали свободно бродившие по улицам свиньи. Чтобы положить этому конец, властям пришлось бы наложить запрет на свиней, но ведь приток нежеланных детей от этого бы не уменьшился!
Однажды утром Костин, выкрикивая бессвязные ругательства, подбежал к повозке.
— Он гонится за мной! — закричал Костин, хотя и без того все было ясно: огромный черный бык бежал за ним и был от него в каких-нибудь десяти ярдах. Так уж получалось, что если какой-нибудь дикий бык находился поблизости, то Костин обязательно обращал на себя его внимание. Мы разрядили в быка наши винтовки, после чего он яростно потряс головой, повернулся и тяжело побежал в сторону болота.
В окрестностях Санта-Круса много прекрасных пастбищ и земель, пригодных для возделывания зерновых, но пути сообщения здесь настолько плохие, что ни животноводство, ни земледелие не развиваются. Скверные вьючные тропы препятствуют прогрессу этих мест, и это очень жаль, ибо почва здесь так плодородна, что они могли бы стать житницей Боливии. Город насчитывает 20 000 жителей и 2000 домов и лежит на высоте 1600 футов над уровнем моря. Климат здесь прекрасный, с полей можно собирать три урожая маиса в год. Придет время — и район станет тем, чем должен быть, но сейчас он отличается невероятной бедностью и, возможно как следствие этого, низким уровнем нравов поселенцев.
В тюрьме уже два года сидел англичанин по имени Уокер, ожидавший смертной казни за участие в зверском массовом убийстве с целью грабежа. Из-за порядочной суммы золота он в компании с одним немцем перебил конвоиров при транспортной колонне. Только одной женщине удалось спастись, и она подняла тревогу. Тем временем Уокер застрелил своего сообщника, чтобы воспользоваться его частью добычи. После того как Уокера поймали, он дважды бежал, но каждый раз его снова ловили и доставляли в Санта-Крус, причем один раз его схватили в нескольких шагах от границы, перейдя которую он оказался бы в полной безопасности. Я познакомился с ним много лет назад в Рурренабаке и пошел в тюрьму навестить его. Он сказал, что считает приговор совершенно справедливым, и признал, что полностью заслуживает судьбу, которая ожидает его через один-два дня. Когда пришло время, Уокер с полным самообладанием стоял перед солдатами, расстреливавшими его на глазах у жителей города.
Тодд серьезно заболел, и, прежде чем направиться на восток, нужно было отправить его в Ла-Пас и устроить ему отъезд на родину. Мы решили с месяц пожить в Санта-Крусе, хорошенько отъесться и набраться сил для предстоящего тяжелого путешествия в Кочабамбу. Я предпочел не останавливаться в отеле, где было вполне комфортабельно, но слишком шумно от пьяных сборищ, а снять дом, тем более что это очень дешево стоило. Санта-Крус не представлял собой ничего особо интересного, чтобы в нем задерживаться. На немощеных песчаных улицах в дождливую погоду стояли лужи, через которые можно было перейти только по специально положенным шатким камням. Тут был кинематограф на открытом воздухе; жуткие мелодрамы так взвинчивали публику, что на каждом сеансе должен был присутствовать отряд солдат с заряженными винтовками. У людей здесь, по сравнению с чоло, составляющими большинство населения в горных районах, кожа более светлого оттенка; испанская кровь чиста здесь, как нигде больше в Южной Америке.
Так как мои компаньоны предпочли поселиться в отеле, я был рад возможности привести в порядок весь свой географический материал. Один безработный погонщик мулов взялся готовить для меня и устроился в заднем помещении дома, а я повесил свой гамак в большой передней комнате. Мебель состояла из стола, двух стульев, полки для книг и лампы. Кровати не было, но это меня и не беспокоило, ибо в каждом здешнем доме есть крюки для подвешивания гамаков.
В первую ночь, после того как я запер дверь на засов и закрыл окна, мой повар улегся у себя в заднем помещении, а я залез в гамак и устроился поудобнее в предвкушении сладкого сна. Погасив свет, я лежал так некоторое время, как вдруг что-то прошмыгнуло по полу. «Змеи!» — подумал я и быстро зажег лампу. Не заметив ничего подозрительного, я решил, что, должно быть, это мой повар шуршит по ту сторону стены. Не успел я снова погасить свет, как звук повторился, и по комнате с громким кудахтаньем пробежала курица. Опять я зажег лампу, удивляясь, каким образом сюда могла попасть птица, и опять ничего не увидел. В тот момент, когда я вторично потушил лампу, с пола донесся шаркающий звук, словно через комнату тащился старик калека, обутый в войлочные туфли. Это уже было слишком. Я зажег лампу и больше ее не гасил.
На следующее утро ко мне пришел мой повар, на его лице был написан ужас.
— Боюсь, мне придется уйти от вас, сеньор, — сказал он. — Я не могу оставаться здесь.
— Почему? Что случилось?
— В доме bultos[64], сеньор. Я не люблю их.
— Какая ерунда! — с деланным презрением ответил я. — Здесь нет ничего подобного. Если вам неприятно спать одному в задней комнате, перетащите ваши вещи сюда.
— Очень хорошо, сеньор. Если вы разрешите мне спать здесь, я остаюсь.
В эту ночь мой повар, завернувшись в попоны, лег в углу, а я залез в гамак и погасил свет. Лишь только мы оказались во тьме, раздался звук шелестящих листов, как от брошенной через комнату книги. Казалось, она шлепнулась о стену надо мной, но, зажегши свет, я ничего не увидел, кроме повара, схоронившегося под своими попонами. Я опять потушил свет, и снова вернулась курица, а за нею шаркающий старик. Снова
