говорить бесполезно: он мог сказать в ответ ещё что-нибудь в своём роде – наотмашь… и тогда я его обнял. Я в жизни так не нежничал со своими фаворитами. Любой барон, увидев, издох бы от зависти; подозреваю, что даже Альфонс со Стивеном бы стали подличать, кто во что горазд, чтобы добиться настолько абсолютной милости.
У Доминика были тонкие кости, как у мальчишки; я сквозь ткань балахона почувствовал, какой он худющий, – но так и не понял, где в нём хранится эта странная сила, которой боится нечисть. Я уже собирался очень торжественно сказать, что он мне дорог с сегодняшней ночи, что я понял, в чём его ценность, и намерен навсегда запомнить его заслуги, но Доминик вдруг оттолкнул меня, да так, что я чуть не сел на пол от неожиданности.
– Ты что? – сказал я. – Я же хотел…
Но Доминик перебил, зло, как всегда:
– Мне больно, когда меня так тискают! Ты понимаешь, что кому-то может быть больно? На мне твоими трудами, принц, не так уж много целой кожи! Так что сделай мне такую любезность – держи своё благоволение и прочие королевские милости при себе!
У меня опять загорелись щёки. Я вдруг вспомнил, как на корабле мои волкодавы отлупили Доминика до полусмерти, так, что под конец он был весь в крови и поднялся только с третьей попытки… и что тогда-то у него губы и пальцы были искусаны в кровь, но глаза остались совершенно сухими. Удивительно, что я, оказывается, так замечательно всё рассмотрел, – но всё равно ничего не понял. Я ничего не понял, вот что! Я даже не понял, что он в тот момент где-то взял силы меня презирать. И я не понял, что Доминику могло быть гораздо хуже, если бы на меня нашёл особенно весёлый стих. А меня всё это страшно забавляло.
До такой степени забавляло, что я совершенно не думал о том, как он там себя чувствует, вот в чём дело. Я вообще о таком не думал. Я даже не думал, что меня это когда-нибудь заинтересует.
Я вообще никогда не думал, как чувствуют себя те, кого бьют. Или те, кого жгут. Просто не думал.
Я смотрел на Доминика и пытался представить себе, насколько ему было больно и насколько унизительно. И как он, в принципе, всё это пережил, и как сейчас вообще ухитряется со мной разговаривать, и почему не бросил сгоревшим трупам и не поразвлекался зрелищем. Они имели право хотеть моей крови, он сказал… Но, прах побери, он ведь тоже имел право!
Это была совершенно невыносимая мысль. Надо было срочно что-нибудь предпринять – и я себя заставил принять радикальные меры.
– Доминик, – сказал я, – прости.
Выговорить такие слова казалось почти невозможным. Внутри меня всё противилось – все поколения моих коронованных предков, всё естество моё вставало на дыбы, фигурально выражаясь. Я свою королевскую гордость просто об колено сломал. Не мог смотреть на него.
Но ничего кромешно ужасного не случилось. Доминик даже не стал язвить.
– Светает, – сказал он и даже улыбнулся, устало, чуть-чуть. – Давай немного поспим, принц? Время выходцев из-за реки кончилось, больше ничего не будет.
Мы сдёрнули с койки грязное и истоптанное бельё; я бросил на неё свой плащ, и мы легли рядом, не раздеваясь. Я сунул под подушку пистолет, Доминик – молитвенник. Мне стало намного легче от его последних слов, и я заснул так быстро, что даже не спросил, при чём тут какая-то река…
Жанна
Тхарайя вся эта история ранила в самое сердце.
Я видела, как он изо всех сил старается изобразить для меня бравурную весёлость. У него почти получилось; если бы я знала его поменьше, он обманул бы меня.
Смахивал с лица чёлку – лихо. Улыбался, как мальчишка, тыкался носом мне в ухо, хихикал в шею. Говорил:
– Яблоня, я оставлю тебя на несколько дней – только и всего. Настоящий поэт, конечно, должен за несколько дней зачахнуть и умереть от тоски по возлюбленной – но я-то солдат и грубиян, я доживу до нашей встречи, честное слово! Ну что тут поделаешь – коварный враг пересёк рубежи. Придётся действовать. Мы быстро: слетаем, победим и вернёмся. Мы, птицы, всегда так делаем.
Чуточку слишком много говорил. Чуточку слишком весело. Чуточку слишком нервно обнимал и покачивал на руках маленького Эда – и, отдавая его Сейад, обменялся с ней чуточку слишком долгими взглядами.
Не пустяки. Не пустяки. Не пустяки.
Я знала, какой он, когда пустяки.
Я смеялась и закрывала лицо рукавом, как здешние жеманницы – чтобы он убирал мою руку. Укусила его за ладонь, делала капризную гримаску, требовала персиков с отрогов гор.
– Да они ещё только отцвели! – возражал Тхарайя, а я морщила нос, топала ногой и возмущалась:
– Прикажи им скорее созреть! Принцесса желает персиков! Я должна получить что-нибудь миленькое за то, что буду тебя долго ждать и скучать!
Я очень старалась, никак не меньше, чем Тхарайя. Я сделала вид, что поверила, и он сделал вид, что поверил.
Раадрашь к нему подошла и обняла – коротко и сильно. Прижалась щекой к щеке – эта их странная любовь, любовь, которую я не вполне понимаю, заставила его сначала притянуть её к себе, потом – почти оттолкнуть:
– Редкостные нежности, госпожа старшая жена!
– Тхарайя, – сказала Раадрашь, очень игриво и очень неумело прикидываясь весёлой, – возьми меня с собой? То есть, может быть, господин окажет честь своей недостойной женщине и возьмёт её в бой?
– Нет, – сказал Тхарайя.
Не зло, не грубо, но – отрезал.
– А я бы стала охранять господина сердца моего, – сказала Раадрашь чуть раздражённо, но всё ещё пытаясь что-то скрыть. – А то крошка Лиалешь упрекнёт меня, что я оставила тебя на тяжёлом пути…
Тхарайя поймал её за косы на затылке, притянул к себе – я не поняла, наказание это было или ласка.
– Если ты хочешь кого-то охранять – охраняй моего сына, Раадрашь, – сказал он тихо. – Если тебе вдруг и вправду не всё равно.
Раадрашь высвободила волосы, отошла. Тхарайя нашёл взглядом Шуарле:
– К тебе это тоже относится. Ты – мой боец, запомни. Если придётся – приказывай теням.
Шуарле «взял прах от ног», а Тхарайя потрепал его по плечу. Сказал напоследок:
– Я не могу больше здесь находиться. Мне пора лететь, Лиалешь. Твоё лицо вырезано у меня на душе, Лиалешь.
И мне стоило немыслимого труда не вцепиться в него мёртвой хваткой. Это было ещё тяжелее, чем там,
