Спустя немного времени жанжун, не откладывая трубки, медленно поднялся, подошел к окну, оперся на разрисованный в шахматную клетку подоконник и сделал знак Хализату. Гун торопливо подскочил к нему.
Из окна была видна огромная площадь, на которой проходили военные занятия. В одном конце тренировались копьеметатели, в другом солдаты стреляли из длинноствольных ружей по мишеням, на окраине плаца расположились фитильные пушки.
— Смотрите, господин гун… Это войско всегда стоит на страже нашей безопасности… Нашей и вашей, господин гун…
Устрашить Хализата зрелищем своих солдат — это тоже входило в заранее намеченную жанжуном программу сегодняшней встречи.
«О всемогущий аллах!..» — только и вздохнул про себя Хализат, а вслух произнес:
— Нет силы, которая не покорится такому войску.
Жанжун был доволен произведенным впечатлением, но продолжал играть гуном, как мячиком:
— Мы надеемся вскоре создать особое войско из уйгуров, — во главе этого войска мы поставим вас, господин гун.
Хализат верил и не верил своему счастью…
— Но пока о том, что вы слышали, никто не должен знать. Таково желание великого кагана.
— Я во всем повинуюсь вам, господин жанжун… — с готовностью откликнулся Хализат, уже представляя себя в роли главнокомандующего.
Жанжун с почестями проводил Хализата.
Когда они шли по просторной веранде, жанжун сказал ему, похлопывая по плечу:
— Вы видите там, у входа, каменных львов?.. Один из них — это вы, другой — это я.
— Воистину так, господин мой…
— Если новый налог будет собран, вы получите чин вана, — сказал жанжун в заключение.
— Из ваших уст исходят не слова, а сахар и мед, мой господин, великий жанжун. Я во всем доверяюсь вам.
Витая мыслями в блестящем будущем, которое открывалось для него о этого дня, Хализат даже не заметил, как сел в свою коляску, запряженную мулом.
3
«Длиннобородым дарином»[41] прозвали шанжана[42] Вана за его бороду, черную, длинную, похожую на волосяное опахало. Маленький, невзрачный, напоминающий своим усохшим телом подростка, со смуглым сморщенным личиком и зелеными стрекозиными глазами, которые, однако, светились недюжинным умом, этот человек выделялся среди остальных сановников при жанжуне и был одним из немногих, на кого тот опирался в своей деятельности.
За двадцать лет управления Илийским вилайетом длиннобородый дарин основательно изучил географию, народные обычаи и историческое прошлое Синьцзяна, поэтому ни в одном серьезном деле жанжун не обходился без его советов. И хотя разговор с Хализатом закончился именно так, как хотелось жанжуну, у него было достаточно причин сомневаться в исполнимости своего замысла. Перечитав еще несколько раз секретное послание, прибывшее из Пекина, и стараясь до конца проникнуть в смысл каждого иероглифа, жанжун решил переговорить с дарином.
— Мне нечего скрывать от шанжана, — сказал он, кладя перед ним секретное письмо.
Оно было направлено из резиденции хана и адресовано всем управителям провинций. В письме речь шла о трех вопросах. Во-первых, сообщалось о том, что в бассейне реки Янцзы крестьяне подняли восстание, и оно, как пожар, уже перекинулось на средние провинции — Ганьсу, Пинша и Чинхай, в свою очередь граничащие с Синьцзяном. Если не принять своевременных мер, восстание грозит распространиться дальше.
«Во-вторых, следует учесть, — говорилось в письме, — что мятежные настроения среди крестьян внутренних районов могут объединиться с непокорством мусульманского населения, а это представит серьезную опасность для империи. Особенно сложно сохранить спокойствие и порядок на окраинах, удаленных от столицы. В случае необходимости местные власти должны принять меры, рассчитывая на собственные силы…»
В третьем разделе письма говорилось о русском царе, чье влияние продвигается все далее на восток и требует неослабного внимания и бдительности.
Письмо содержало многочисленные примеры и наставления и заканчивалось так:
«В сложной нынешней обстановке управление местным населением требует особого искусства, государственной мудрости и дальновидности: в одних случаях нужно оказывать всяческое покровительство и поощрение, в других поступать по всей строгости, а самое главное — сеять рознь между нашими противниками и уничтожать их поодиночке».
— Что вы думаете обо всем этом? — спросил жанжун, когда дарин прочитал письмо.
— Если бы у чаньту, — раздумчиво проговорил шанжан, попыхивая трубкой, — если бы у чаньту нашелся кто-нибудь, у кого в голове есть хоть малая толика мозгов, он бы понял, что сейчас самое время для мятежа.
— Так-так… — Жанжуна покоробил прямой ответ Вана.
— Но господину жанжуну нечего опасаться, — продолжал дарин, от которого не укрылась растерянность жанжуна. — У чаньту еще не родился такой человек.
Жанжун опустил глаза, пристыженный спокойствием собеседника.
— Хотелось бы знать, что еще думает досточтимый шанжан о письме из Пекина…
Дарин не спеша облизнул своим желтоватым языком тонкие губы и, прежде чем ответить, некоторое время собирался с мыслями.
— Истории свойственно повторяться. На двадцать втором году правления великого Чанлун-хана[43] мусульмане убили дутун Аминдава и подняли над Кашгаром свое знамя, главарь же их объявил себя Батурханом…
— Шанжан, — нетерпеливо перебил жанжун, — до старых ли побасенок нам сейчас?..
— Сановник, управляющий чужим народом, не зная его прошлого, допускает много ошибок, — наставительно заметил дарин и, не дав жанжуну раскрыть рта, дважды повторил эту фразу. — Что же касается Аминдава и джунгарского хана Дабаджи, а с ними вместе и наших маньчжурских правителей, то их ошибка заключалась в следующем. Хан долгие годы держал в тюрьме Батурхана и его братьев, но затем выпустил их на свободу. В результате Батурхан стал добиваться и добился-таки престола…
— Не думает ли-досточтимый господин Ван, что повторить историю так же легко, как перебросить костяшки четок? — рассмеялся жанжун. — Стоит ли трудиться пересказывать то, что всем давно известно?
— Прошедшие времена дают уроки нынешним, — невозмутимо сказал дарин.
— Например?
— Например, нам полезно вспомнить, при каких обстоятельствах генералы Иекапин и Джаухуэй свергли власть Батурхана.
— То есть?.. — Жанжун недоверчиво взглянул на своего советника.
— Батурхан лишился власти потому, что кучарские и турфанские ходжи и беки перешли на нашу сторону и выступили против Батурхана, — продолжал дарин, поглаживая свою жидкую бородку. — А кучарские и байские ходжи и беки, — разве они не присоединились к нам тоже? Но как эти люди стали врагами для своих братьев по крови и вере и друзьями для тех, кого сами называли «кара капиры», что значит — «черные неверные»? Почему они сами вырыли себе могилы?.. Каждый из них стремился к власти, каждый добивался господства над Синьцзяном, своя слава была им дороже родины — и они перегрызлись между собой, как собаки из-за кости…
