израильские атаки вдоль Суэцкого канала слишком дорогостоящи в условиях пояса зенитно-ракетных комплексов (ЗРК) на западном берегу канала для обеспечения воздушного прикрытия территории в 15-20 милях к востоку от канала. Поэтому Израиль был готов согласиться на прекращение огня и просил нас организовать его. Чтобы улучшить свою позицию на переговорах, Израиль открыл бы наступление на более уязвимом сирийском фронте, тем самым дав Советскому Союзу стимул поддержать просьбу о прекращении огня в Совете Безопасности. Никсон согласился, и мы обратились к Великобритании с просьбой внести такую резолюцию.
Британское правительство - в лице сэра Алека Дугласа-Хоума, занимавшего пост министра иностранных дел, - взяло на себя инициативу. Но Садат, когда в субботу, 13 октября, его попросили дать согласие, поразил нас отказом, если Израиль не возьмет на себя обязательство вернуться к границам, существовавшим до июня 1967 года. Другое обращение к нему через Австралию постигла та же участь.
К воскресенью, 14 октября, мотивы отказа Садата стали очевидны: он решил углубиться в Синай с двумя бронетанковыми дивизиями. То ли его подтолкнула излишняя уверенность в своих военных возможностях после пересечения канала, то ли желание ослабить давление на своего союзника Асада, то ли кратковременная потеря чувства меры, но попытка выйти за пределы территории, охваченной поясом ЗРК, обернулась катастрофической неудачей. В результате действий израильской авиации - теперь уже освобожденной от ограничений пояса ЗРК - и контратак израильских танков около 250 египетских танков были уничтожены. Это, в свою очередь, позволило израильским танкам оттеснить египетскую третью армию к каналу. В течение двух дней после этого сражения, в ходе тяжелых боев, израильские войска переправились через канал и начали уничтожать советские ЗРК на западном берегу канала. Тем временем бронетанковые войска Израиля, численность которых превысила 10 000 человек, двинулись в тыл Третьей армии, угрожая ее окружению и даже Каиру.
В этих условиях генерал Саад Шазли, египетский полевой командир, призвал Садата перевести Третью армию с восточного берега канала на его западный берег, чтобы защитить население Египта. Но это нарушило бы более масштабный замысел Садата. Он резко ответил: "Вы не понимаете логику этой войны", - и приказал Шазли стоять на своем. Садат утверждал, что Египту нужно всего лишь "четыре дюйма" Синая, чтобы изменить дипломатическую ситуацию.
В четверг, 18 октября, когда две египетские дивизии отступали на Синае, Садат неожиданно призвал к прекращению огня. Поскольку ход сражения изменился против него, ему нужна была передышка, пока он еще сохранял позиции на Синае. Даже призывая к прекращению огня, он заявлял о психологической победе: "Враг потерял равновесие и остается неуравновешенным до этого момента. Раненая нация восстановила свою честь, и политическая карта Ближнего Востока изменилась". В той же речи он призвал Соединенные Штаты присоединиться к Египту в проекте мира. Каким бы тяжелым ни было военное положение Садата, его анализ вариантов политики оставался на высоте.
Кризис распространился на мировую экономику 17 октября, когда Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) объявила о нефтяном эмбарго, стремясь обязать США и их европейских союзников подтолкнуть Израиль к урегулированию. Цена барреля нефти стремительно выросла, достигнув в итоге 400 процентов от докризисного уровня.
На следующий день мы с послом Анатолием Добрыниным начали обсуждать формулировки соглашения о прекращении огня для возможного совместного представления в Совет Безопасности. 19 октября Брежнев пригласил меня в Москву для завершения переговоров о прекращении огня, а через два дня США и Советский Союз представили Совету Безопасности совместный проект, который 22 октября был принят единогласно.
Поворот к прекращению боевых действий был временно сорван, когда прекращение огня нарушилось, и Израиль не смог устоять перед искушением перерезать путь снабжения Третьей армии, окружив город Суэц. Последовали напряженные сорок восемь часов. Советы выразили протест против этих нарушений режима прекращения огня, о котором мы договорились в Москве несколькими днями ранее, потребовали его совместного восстановления американскими и советскими действиями и пригрозили односторонними военными действиями для его восстановления. Садат мог бы использовать советское давление в своих целях, но он никогда не прибегал к нему. После решительного отпора со стороны Америки Советы заменили предложение, позволяющее им участвовать с невоюющими наблюдателями для контроля за прекращением огня. Результатом стала резолюция ООН 340, которая предусматривала создание Чрезвычайных сил ООН в составе международных наблюдателей, набранных из непостоянных членов Совета Безопасности ООН.
Садат использовал эту возможность для символического жеста, выражающего его приверженность новому подходу к конфликту. После перемирия 1948-9 годов ни один египетский и израильский чиновник не проводил переговоров лицом к лицу. К удивлению всех сторон, Садат сообщил израильтянам, что он направляет военных офицеров на 80-й километр дороги Каир-Суэц, чтобы обсудить детали резолюции 340 и организовать пополнение запасов для попавшей в ловушку Третьей армии Египта. (По различным техническим причинам фактические переговоры были перенесены с 80-го километра на 101-й). Это не означало официального или дипломатического признания Израиля; скорее, это был символ решимости Садата начать новый курс Египта.
Меир и Садат
После войны, 1 ноября 1973 года, премьер-министр Меир приехала в Вашингтон. Из всех израильских лидеров, с которыми я имел дело, ни один не был более трудным - и ни один не тронул меня больше.
Она была оригинальна. Ее морщинистое лицо свидетельствовало о потрясениях всей жизни первопроходца нового общества в странной и запретной среде. Израиль, прозябающий на крошечном клочке земли - неустойчивый, отверженный, под угрозой непримиримо враждебных соседей - лишь с небольшим отрывом спасся от своей истории. Настороженные глаза госпожи Меир, казалось, всегда были начеку в ожидании неожиданных вызовов, особенно со стороны ее импульсивных американских союзников. Она считала своей миссией защиту того, на что возлагал такие горячие надежды народ, который на протяжении 2000 лет влачил шаткое существование в диаспоре. Мое собственное детство в гитлеровской Германии дало мне понимание ее эндемической внушаемости.
Я также признал определенную справедливость в ее нынешнем отношении к нам. Как жертва военного нападения, ее правительство теперь столкнулось с ситуацией, когда требования мирного процесса множились со стороны американского союзника, от которого она зависела, но который, казалось, никогда не понимал ее травм.
Она относилась ко мне, еврею, как к любимому племяннику, который, когда не соглашался, глубоко разочаровывал ее. Наши отношения были настолько близкими, что я привык называть ее Голдой и до сих пор думаю о ней именно так. Моя жена, Нэнси, говорила, что споры между Голдой и мной за ужином в доме Голды в Израиле представляли собой одни из самых драматических театральных представлений, свидетелем которых она когда-либо была. Нэнси не упоминала, чем они обычно заканчивались:
