Читаем без скачивания Падай, ты убит! - Виктор Пронин

— Игореша! — сказал Ошеверов. — Ты ничего не хочешь сказать?

— Нет.

— Ты взял письмо?

— Думайте что хотите. Ведь вам нужен преступник, и вы готовы поверить кому угодно.

— Марсела врет?

— Спроси у нее.

— Но она утверждает, что видела, как ты взял письмо.

— Видела... Или ей показалось... Из туалета, когда при этом занят еще чем-то очень важным, все что угодно может показаться.

— Ничем я не была занята. Я зашла в туалет только для того, чтобы спрятаться. Вы взяли это письмо, сунули в задний карман брюк и быстро вышли в сени, будто вас кто-то позвал. И появились, когда уже собрались остальные.

— Что скажешь, Митя? — спросил Ошеверов.

Шихин повертел в воздухе растопыренными пальцами и уронил руку на колено.

— А я не вижу большой разницы между письмом, уткой, колбасой, — заметила Валя и тем дала понять, что готова на разрыв дружеских отношений с кем угодно, и даже со всеми сразу. — Он запросто мог его проглотить, коль у нас уже стало доброй традицией уничтожать следы путем их поедания.

— Скажи мне, Игореша, друг любезный, — ты взял письмо из моего кармана? — продолжал допытываться Ошеверов.

— Отстань! Я не желаю с тобой разговаривать.

— Ты согласен поговорить о письме с кем-то другим?

— Ни с кем я не желаю об этом говорить. Оставь меня в покое.

— Если я правильно понял, ты хочешь сказать, что письма не брал и тебя унижает само подозрение, так?

— Наконец до тебя начинает что-то доходить!

— С шоферами это бывает...

Игореша не произносил ни одного определенного слова, ничего не отрицал, ни на чем не настаивал. Ошеверов на какое-то время растерялся — все его удары приходились мимо, он никак не мог попасть в Ююкина.

— Значит, так... Если тебя унижает мое подозрение, если тебя возмущает утверждение этой прекрасной девушки, которой так не повезло с отцом, то тем самым ты хочешь сказать, что письма не брал?

— Ты всегда все понимаешь правильно! — вел свою линию Игореша, понимая, что любое его утверждение окажется уязвимым.

— Ну, ты и даешь, Игореша! — расхохотался Васька-стукач. — У тебя спрашивают простым человечьим языком — брал письмо или нет? А ты чешешься, как пес блохастый!

— И ты, значит, решил включиться в борьбу за справедливость? — Игореша хмыкнул. — Ну и кадры у вас, ребята, один другого краше!

— Надо же! Не ухватишь! Тогда мы поступим проще. Илья, где лежало это вонючее письмо?

— Вот в этом кармане! Все остальные документы на месте... И нрава, и путевка, и паспорт... — Ошеверов который раз перебрал свои бумажки. — Письма нет. А Игореша занимается не то словоблудием, не то блудословием...

— Подожди, Илья! Давай сюда свои шоферские бумаги. — Васька-стукач взял документы и сосредоточенно поднес к носу.

— Что ты их нюхаешь! — заорал Ошеверов. — Потом воняют! Бензином! Соляркой! Чем они еще могут вонять!

— Очень хорошо! — чем-то восхитился Васька. — Шаман! Шаман! — заорал он в сад. — Сюда! Ко мне!

Где-то в темноте сада возникло движение, яростный шорох, нарастающий шум, повизгивание, и на террасу впрыгнул, преодолев сразу все ступеньки, мокрый, рыжий, радостный пес. Он отряхнулся, обдав всех брызгами, и замер. Что дескать, тут у вас случилось, зачем звали, чего делать?

Васька-стукач дал Шаману понюхать ошеверовские документы, потом отвел его в сени, а бумаги, перетянутые черным резиновым колечком, сунул под самый потолок. — Ищи! — приказал он Шаману, открыв дверь. — Ищи!

Шаман взвизгнул, крутнулся, сделал круг но террасе, останавливаясь у каждого на долю секунды, так же легко пробежал мимо Игореши, но сразу вернулся и, глядя ему в глаза, залаял. Хватит, мол, меня разыгрывать, я тебя раскусил и давай, не тяни, выкладывай, чего ты там спрятал. Вертясь вокруг Игореши, Шаман все старался ткнуться мокрым черным носом в карман, на который недавно показывала Марсела своим пальчиком, еще хранящим, надо полагать, запах жареной утки. Но не будем упрекать ее и осуждать. Она увидела утку, утка ей понравилась, Марселе и в голову не пришло заподозрить какие-то чревоугодные устремления отца родного, Ивана Адуева. Однако, когда пришло время разоблачить доносчика, она проделала это твердо и бестрепетно, чего так часто не хватает нам, ребята. Что-то останавливает, может быть, неуверенность в том, что мы действительно все видели собственными глазами, ведь нас частенько убеждают в том, что увиденное имеет совсем другой смысл или не имеет никакого смысла. А мы соглашаемся, да, дескать, простоваты, виноваты, не умыты. И при этом делаем многодумные гримасы — как же, как же, понимаем, сознаем, одобряем. Куда деваться, мы родились и выросли в мире, искореженном и раздавленном скрипучим колесом истории, которое слишком долго крутил колчерукий параноик, усмехаясь в прокуренные усы. Вряд ли Марсела смогла бы уверенно сказать, как звали властолюбца, и слава Богу! Это и позволило ей, легко подняв руку, указать злодея.

А мы, ребята! Припомните, кто хоть раз указал пальцем на человека бесчестного, продажного, корыстолюбивого? Кто? Бесчестным, продажным и корыстолюбивым мы пожимаем руки, улыбаемся, виляя мысленно задом, и посылаем поздравительные открытки! И знаем, знаем, что делаем.

Ну да ладно. Хоть Марсела смогла поступить безоглядно, Ошеверов немного сохранился, Шаман не осторожничает, не лукавит... Какая-никакая, а все надежда на будущее.

Итак — Шаман.

Не выдержав, перемазанными в земле лапами он поскреб белоснежный зад Игореши, оставляя на нем срамные полосы. Ошеверов подошел, залез в Игорешин карман, невольно ощутив жидковатую ягодицу, и развел руками, какие могут быть только у водителя, занимающегося междугородными перевозками контейнеров с мерзлым морским окунем.

— Пусто! — сказал Ошеверов виновато.

— Ни фига! — воскликнул Васька-стукач с некоторой ожесточенностью, и Автор не мог не подумать: не старался ли он усердием смягчить свою вину перед Шихиным? А может, дело в другом — Васька доказывал чистоту официального доноса, его нравственность по сравнению с бесчестием доноса по собственному желанию. — Ни фига, — повторил он тихо, но твердо. — Шаман! Ко мне! — и снова, уведя Шамана в сени, приказал сообразительному псу: — Ищи!

Гости рванулись следом, так что весь дверной проем в сени оказался заполненным человеческими лицами. О, если бы в этот момент кто-то догадался сфотографировать лица друзей, обрамленные деревянной рамой! Но не беда, эта картина всегда будет стоять перед мысленным взором Автора, да и Шихину он не даст забыть о ней.

— Ищи! — повторил Васька-стукач.

Почувствовав ответственность, Шаман рванулся в одну сторону, в другую, выскочив на кухню, тут же вернулся и, уже не колеблясь, ткнулся носом в щель между досками пола. И завыл, заскулил жалобно, неосторожно вдохнув запах подлости, шедшей из-под пола.

— Это уже не собачье чутье, верхнее или нижнее, — сказал Аристарх, когда я рассказал ему о том, как изобличали доносчика. — Что Шаман мог уловить в воздухе, перемешанном гостями, которые толпами бегали на кухню, привлеченные утиным запахом, носились с ошеверовской канистрой, перепрятывая ее друг от друга, потом Федулова закатила истерику Федулову, требуя, чтобы он снял с себя наконец рейтузы, и так далее. Нет-нет. — Аристарх покачал головой. — Шаман уловил запах подлости. Да вы все достаточно надежно улавливаете психологическую вонь подлости, только не доверяете себе, не можете поверить собственным чувствам, предвидениям, прозрениям.

— Но ведь из-под пола могло тянуть и бензином? — возразил я.

— Конечно, — легко согласился Аристарх. — Я могу назвать еще десяток причин, по которым Шаман учуял конверт с анонимкой. Но речь о другом. Вы готовы поверить самым убогим объяснениям, лишь бы они не вносили разлад в отношения с самим собой, ласкали бы ваше невежество. Ты не задумывался — как мало вас удивляет в этом мире, как мало вещей, которые могут поразить? Вы удивляетесь случайностям, но не явлениям. Получается, что вокруг не происходит ничего, что потрясло бы вас своей невозможностью... Почему? Вы ко всему готовы, все предвидели. И когда что-то все-таки происходит из ряда вон, вы относитесь к этому событию как к чему-то само собой разумеющемуся. Выгоняют в шею доброго знакомого, а вы лишь пожимаете плечами — давно к тому шло. Женщина от нас уходит, — с неожиданной печалью произнес Аристарх, похоже, не заметив, как и самого себя присоединил к этому несчастью. — Женщина уходит, а мы лишь удивляемся, что это случилось сегодня, а не вчера. Рушатся все надежды, а у нас даже нет времени взгрустнуть, оказывается, мы к этому готовы. Мы предчувствовали поражение, но старались доказать себе, что чушь это собачья. А это было самое настоящее предвидение.

— Она ушла? — спросил я.

— Гены. Это все гены. Появился кто-то с другой генной системой, и она ничего не может с собой поделать. Понимаешь, она хочет его, и все тут, хочет в самом животном смысле слова. И все силы мира беспомощны.