не объясняют. За ними пустота. Они относятся не к религии, а к той сумеречно-колдовской стороне жизни, которой еще не коснулись светлые лучи разума. Сама Церковь настроена к этим сумеречным темам в высшей степени враждебно. Что касается Дамы, то она, вероятно, не отличается по сути от «черного человека», каким глупые мамаши пугают впечатлительных детей, излишне выразительно рисуя его на стене. Приблизительно в таком духе пишет о событиях в Лурде умеренная правительственная пресса, которая отнюдь не хочет нанести ущерб хорошим отношениям между Церковью и государством – плоду личных усилий Наполеона III. Но этим возмущаются крайне левые газеты якобинского толка. Они не признают за этим призрачным миром никакого места в жизни людей девятнадцатого века. Все эти таинственные чудеса – порождение мракобесия, и если в интеллектуальной Франции вдруг выплывает на свет божий какое-то адское чудище, то его надо искоренять всеми средствами. Это в свою очередь приводит в бешенство консервативную и католическую прессу, и прежде всего такую влиятельную газету, как «Юнивер», чей главный редактор Луи Вэйо, к возмущению министра Руллана, собственной персоной едет в Лурд, чтобы серией восторженных статей о Бернадетте вести Даму из Массабьеля в салоны высших кругов наиболее реакционной буржуазии. То, что должно было бы служить обелению этого события на уровне нации, порождает тем самым новые распри и ведет к дальнейшему распространению веры в чудо среди французов – как вольно, так и невольно.
Руллан отправляется к своему коллеге, министру финансов Фулю, играющему роль посредника между императором и правительством. Руллан, историк по профессии, заявляет:
– Наполеон – император. Император должен сказать свое слово.
Два дня спустя министр финансов Фуль наносит Руллану ответный визит.
– Вы же сами знаете, как суеверен наш император, дорогой коллега, – начинает он.
– Значит ли это, что его величество верит в Даму? – резко перебивает его Руллан.
– Ничего подобного! Дамы, в существование которых верит император, менее таинственны. Однако он полагает, что Дама, в которую он не верит, может ему повредить. Такова психология суеверия.
– Так что же угодно императору повелеть?
– Он считает, что господа министры должны сами справиться со всей этой историей.
– Означает ли это, – оживляется Руллан, – что мы имеем право закрыть Грот?
– Я бы повел себя осторожнее, друг мой, – улыбается Фуль. – В настоящее время императору важно не настроить против себя клерикалов. Вы же знаете, он мечтает стать освободителем Италии, как Бонапарт. И беспрерывно получает послания от Кавура, предлагающего ему заключить союз. Если дело дойдет до войны, Ватикан станет самой щекотливой проблемой. Дорогой Руллан, уговорите епископа Тарбского одобрить закрытие Грота. Монсеньор Лоранс, говорят, человек в высшей степени здравомыслящий.
Разговор этот привел к тому, что барону Масси, к его большому неудовольствию, приходится еще раз посетить епископа. И его опять заставляют ждать приема больше пяти минут – он засекает время по своим часам. Поэтому, когда беседа наконец начинается, он уже не вполне холоден и корректен:
– Надеюсь, монсеньор, после всего случившегося вы откажетесь от своей мудрой позиции неучастия. От донесений лурдской полиции, получаемых мной, просто волосы встают дыбом. Уличные мальчишки освящают воду и благословляют четки. Какие-то оборванки пародируют Пресвятую Деву. Если так будет продолжаться, события в Лурде загонят Францию в лагерь протестантов и атеистов.
Из-за накопившегося раздражения это введение звучит излишне категорично. А Бертран Север Лоранс остается спокойным.
– Мне тоже известны все эти случаи, – кивает он, выдержав подобающую паузу, – они и впрямь весьма огорчительны. Но не будем преувеличивать. Несколько школяров совершили глупую шалость, это верно. Но тамошний священник, как мне сообщают, примерно их наказал. Боюсь, господин префект, ваши образцовые подчиненные проявляют в этом деле излишнее рвение…
Префект едва не теряет выдержку, что с ним случается не так часто.
– Мои подчиненные, монсеньор, – говорит он с угрозой в голосе, – стараются восстановить в городе порядок, в то время как ваши клирики прячут голову под крыло.
Губы епископа слегка дрогнули в едва заметной трагически-саркастической улыбке.
– Клирики поступают так, как предписывает им устав. И вы, вероятно, согласитесь со мной, что ввиду этих удивительных народных волнений им это поистине нелегко дается.
– Но молчание священнослужителей, монсеньор, представляет все возрастающую опасность для порядка и спокойствия. Либо лурдские «явления» имеют сверхъестественную природу в теологическом смысле слова, и тогда Церкви необходимо это признать. Либо же все это вымысел чистой воды, и тогда Церкви нужно его осудить. Так что епископу пора на что-то решиться!
Монсеньор отвечает с живейшей улыбкой:
– Никак не могу согласиться с вашим «либо – либо», барон. Кроме того, мне кажется, вы слегка недопонимаете роль епископа. О, если бы вопрос подлинности или мнимости в сверхъестественных вещах решался так легко! Даже в природной и светской сфере на него ответить непросто. Между подлинным и мнимым умещаются тысячи сомнений, и нам нужны добросовестнейшие исследования, неограниченное время и, прежде всего, помощь Святого Духа, чтобы сквозь все эти сомнения пробиться к истине.
– Другими словами, монсеньор, все это будет длиться бесконечно.
Епископ кладет короткопалую руку на усеянный драгоценными камнями наперсный крест.
– Вы, господин префект, – говорит он, – видите только возмутительные бесчинства, о которых вам докладывает полиция. Я же получаю совершенно иные сообщения. Открою вам, что в Лурде и во всей моей епархии происходят весьма отрадные вещи. Враги протягивают друг другу руку в знак христианского примирения, и молитвы возносятся к Небу с такой истовостью, какой не было уже десятки лет…
Барон Масси нервно стягивает черные лайковые перчатки:
– Но возносятся эти молитвы в неосвященном и противозаконном месте!
– Молитва уместна везде, ваше превосходительство.
Барон находит, что пора выложить главный козырь. И бережно вынимает из портфеля газетную вырезку.
– Позвольте, ваше преосвященство, ознакомить вас с мнением нашей самой влиятельной газеты. «Эр эмперьяль» пишет следующее: «Для учреждения нового места паломничества надо бы иметь более основательные причины, чем свидетельства девочки, страдающей каталепсией, и выбрать более подобающее место, чем та лужа, из которой она черпает воду для омовения…»
Епископ Бертран Север Лоранс не удостаивает цитату вниманием.
– Господин префект, – говорит он примирительно, завершая разговор, – вы мыслите чисто административными категориями. Я же обязан мыслить не только этими категориями. Именно поэтому я не могу – к моему величайшему сожалению – пойти вам навстречу.
Обо всех этих разговорах, речах и вмешательстве земных властителей Бернадетте ничего не известно. Да они и не произвели бы на нее большого впечатления, ибо последствия ее любви не имеют никакого отношения к самой этой любви. В дни своего «отпуска» Бернадетта стремится как-то преодолеть трещину, которая пролегла между ней и ее родными. Она проводит
