Что Джек Линдсей был мрачен – в этом не было ничего удивительного. Это было теперь обычным его состоянием. Изолированный от прочих, он с яростью перебирал вчерашние происшествия. Что происходило тогда, когда, несмотря на свою ненависть, он, побежденный, должен был остановиться на полдороге? Недовольный тем, что слишком легко угадывал причину, он хотел бы еще убедиться в ней. Злость брала его. Ах, если б он мог одним ударом пробить этот проклятый пароход! С какой радостью низвергнул бы он своих товарищей и сам бросился бы в волны, лишь бы погубить в них в то же время свою невестку и ее ненавистного спасителя!
Но если дурное настроение Джека легко объяснялось, то что была за причина хмурости остальных? Почему после завтрака не собрались они в группы, как в начале путешествия? Почему не обменивались они впечатлениями, плывя вдоль этого мрачного острова, а остались разъединенными и молчаливыми?
Потому что они потеряли самое необходимое благо – надежду, которая в случае надобности может заместить все другие. До тех пор будущее заставляло их переносить настоящее. Возможно было, что удавшаяся экскурсия, комфортабельная гостиница, приятная прогулка вознаградила бы за неудавшуюся экскурсию, постыдную гостиницу, изнурительную дорогу. Теперь же книга была закрыта. Закончившееся путешествие не оставляло более никакого сюрприза туристам, и они проводили время, восстанавливая в памяти перенесенные неприятности, и потому-то их неудовольствие дошло до крайней степени вследствие их последнего разочарования и они хранили молчание, стыдясь друг перед другом, что попались в такую западню.
Сондерс глубоко наслаждался этим настойчивым молчанием. Он чувствовал, что тут кроется электричество. Бесспорно, готовилась буря. Он мог ускорить ее вспышку и искал благоприятного случая. Случай скоро представился.
Он уже пустил несколько едких колкостей, не встретив, однако, на них отклика. Но вот, шаря глазами, он открыл по соседству два пустых места, обыкновенно занятых.
«Два умных пассажира, незаметно улизнувших в Лас-Пальмас», – подумал он сперва.
Но более внимательный осмотр убедил его в ошибке. Незанятые места принадлежали молодой чете, которая, согласно обычаю своему, высадилась по прибытии в Санта-Крус.
Сондерс тотчас же громко высказал свое замечание и справился об отсутствующих пассажирах. Никто их не видел.
– Может быть, они нездоровы? – сказал Томпсон.
– Почему бы им быть нездоровыми, – сварливо возразил Сондерс. – Ведь они же не были с вами вчера?!
– Где должны они быть, по-вашему? – кротко спросил Томпсон.
– А я откуда знаю? – ответил Сондерс. – Вы, несомненно, забыли их на Тенерифе.
– Как мог я их забыть? Разве не было у них программы!
При этих словах баронет вмешался.
– Программа действительно, – сказал он с натянутым видом, – возвещает, что «Симью» отойдет четвертого июня, а не седьмого, и из Санта-Крус, а не из Оротавы, если вы только на программу рассчитываете!
– Их должны были предупредить о перемене, – отвечал Томпсон. – А впрочем, нет ничего легче, как пойти постучать в дверь их каюты.
Через две минуты мистер Ростбиф объявил, что каюта пуста. Молодожены исчезли.
Несмотря на обычную самоуверенность, Томпсон слегка побледнел: дело на этот раз было серьезное.
– Ничего больше не остается, – сказал он после минутного молчания, – как вернуться в Санта-Крус. Благодаря сделанному объезду это нисколько не отклонит от нашего пути и с завтрашнего же дня…
Общий ропот неудовольствия оборвал его. Все пассажиры заговорили разом. Продлить на ночь, даже на час путешествие в обществе главного администратора! Никогда!
Гроза разразилась. Что же касается грома, то Сондерс взялся выполнить его роль. Он один говорил так громко, как все остальные вместе.
– Вы думаете нас задерживать! – гремел он. – Вот еще! Как будто наша вина, что вы теряете пассажиров, как носовые платки? Вы уж там сами с ними разберетесь. Нам пришлось бы слишком долго путешествовать, если бы мы стали искать все, что вы растеряли в дороге, – ваши обязательства, например, которые вы понемногу разбросали везде: на Канарских островах, на Азорских, на Мадейре. Мы поищем их в Лондоне, – прибавил он угрожающим голосом, ударив со всего размаху рукой по своей памятной книжке.
Томпсон встал и вышел из-за стола.
– Вы говорите со мной, сударь, тоном, который я не считаю подобающим, – сказал он, силясь принять позу, полную достоинства. – Поэтому я прерываю пререкания и удаляюсь.
Чтобы обиды задели Томпсона, это, по правде говоря, было очень сомнительно. Кожа его, вообще нормальная, являлась броней для такого рода уколов.
Но он считал прискорбным эффект этой выходки в момент, когда примирение становилось первой из его потребностей. Лучше было бы, чтобы водворилось спокойствие. Тогда бы он опять взялся за свою примирительную работу и нескольких хороших обедов было бы достаточно, чтобы вернуть расположение своих клиентов.
Однако он плохо знал своего врага. Сондерс последовал за ним на спардек, куда он удалился, а за Сондерсом все пассажиры, без исключения, одни – раздраженные, другие – лишь заинтересованные спором, как, например, Рожер и американки: но все одобряли если не форму, то самую критику Сондерса.
– Да, сударь, – продолжал последний, припирая в угол несчастного администратора и поднося к его носу свою памятную книжку, – мы отыщем их в Лондоне, ваши обязательства, и суд по достоинству оценит ваши превосходные шутки. Я подведу свой итог. Я докажу, что вы принудили меня вашей скаредностью истратить из собственного кармана, сверх платы за место, в общем сумму в двадцать семь фунтов стерлингов девять шиллингов и пять пенсов, которые должны бы оставаться там. Я расскажу судьям о том, как тонула миссис Линдсей, про обвал на острове Святого Михаила, про завтрак в Орте, про ревматизм сэра Хамильтона, про поясничную ломоту мистера Блокхеда…
– Позвольте! Позвольте! – слабо прервал Блокхед.
– И про грязные гостиницы, – продолжал Сондерс, – и про все наши экскурсии и прогулки, так хорошо организованные; не забуду и последней – восхождения на Тенерифский пик, откуда большинство ваших пассажиров вернулись больными и откуда самые настойчивые принесли лишь блох!
– Браво! Браво! – кричали слушатели, задыхаясь от сдерживаемого смеха.
– И все это я сделаю, сударь! – продолжал Сондерс, горячась все более и более. – Пока же скажу вам напрямик: нас обокрали, сударь, вот и все!
Сцена принимала решительно скверный оборот. Против дерзости своего противника, против употребленных им слов Томпсон, понятно, должен был протестовать.
