– Кто эти двое? – спросил у старухи Стевен хозяин «Пчелы».
– Этих сорванцов надо скорее разнять, – сказала старуха Стевен, – они до того у меня тут разбуянились, что как бы им на виселицу не угодить.
– Пусть только попробует разнять, – вскричал Уленшпигель, – мы его булыжник заставим жрать!
– Да, мы его булыжник заставим жрать, – подтвердил Ламме.
– Baes нас спасет, – сказал Уленшпигель на ухо Ламме.
Baes, догадавшись, что за этой дракой что-то кроется, поспешил в нее сунуться. Ламме шепотом спросил его:
– Ты вызволишь нас? А как?
Baes тряс для вида Уленшпигеля за уши и чуть слышно приговаривал:
– Семеро за тебя заступятся... Силачи, мясники... А я отсюда тягу... Меня весь город знает... Я уйду – кричи: ’Т is van te beven de klinkaert... Чтоб все здесь разгромить!..
– Хорошо, – сказал Уленшпигель и, поднявшись, дал ему пинка.
Baes ответил тем же.
– Лихо бьешь, пузан, – сказал Уленшпигель.
– Как град, – отвечал baes и, выхватив у Ламме кошелек и отдав его Уленшпигелю, сказал: – Ну, мошенник, я тебе вернул твое достояние – теперь угощай меня.
– Так и быть, угощу, мерзавец ты этакий, – согласился Уленшпигель.
– Ну и нахал! – заметила старуха Стевен.
– Я, моя ненаглядная, такой же нахал, как ты – красавица, – отрезал Уленшпигель.
А старухе Стевен перевалило уже за шестьдесят, лицо у нее все сморщилось, как сушеный кизиль, и пожелтело от злости. Нос у нее напоминал совиный клюв. В глазах застыло алчное выражение. В иссохшем ее рту торчало два клыка. На левой щеке багровело огромное родимое пятно.
Девицы захохотали и начали над ней потешаться:
– Красавица, красавица, налей ему! – Он тебя поцелует! – Сколько лет прошло с твоей первой свадьбы? – Берегись, Уленшпигель, она тебя съест! – Посмотри ей в глаза – они горят не злобой, а любовью. Как бы она тебя не закусала до смерти! – Не бойся! Все влюбленные женщины кусаются. – Ей нужен не ты, а твои денежки. – Какая она у нас нынче веселая!
И точно: старуха Стевен смеялась и подмигивала Жиллине – потаскушке в парче.
Baes выпил, расплатился и ушел. Семеро мясников понимающе переглядывались со старухой Стевен и сыщиками.
Один из них жестом дал понять, что считает Уленшпигеля дурачком и сейчас его оплетет за милую душу. Показав старухе Стевен язык, отчего та расхохоталась, обнажив свои клыки, он шепнул Уленшпигелю:
– ’Т is van te beven de klinkaert. (Пора звенеть бокалами.) – И, указывая на сыщиков, громко сказал: – Любезный реформат! Мы все на твоей стороне. Выставь нам вина и закуски!
А старуха Стевен хохотала до упаду и, как скоро Уленшпигель поворачивался к ней спиной, показывала ему язык. А Жиллина, тварь, разряженная в парчу, тоже показывала язык.
А девицы шушукались:
– Посмотрите на эту наушницу: пленяя своей красотой, она послала на мучительную пытку и на еще более мучительную казнь двадцать семь реформатов. Жиллина заранее облизывается при мысли о том, сколько ей дадут за донос, а дают ей сто флоринов из наследства ее жертв. Но радость ее меркнет, когда она думает, что надо будет поделиться со старухой Стевен.
И сыщики, мясники, девицы – все, издеваясь над Уленшпигелем, показывали ему язык. А Ламме побагровел от злости, как петушиный гребень, пот с него катился градом, но он молчал.
– Выставь нам вина и закуски, – сказали мясники и сыщики.
– Ну-с, моя ненаглядная, – снова позвякивая монетами, обратился Уленшпигель к старухе Стевен, – раз такое дело, давай нам вина и закуски, а вино мы будем пить в звонких бокалах.
Тут девицы снова прыснули, а старуха Стевен опять показала клыки.
Со всем тем она сходила в кухню и на погреб и принесла ветчины, колбасы вареной, яичницы с колбасой и звонкие бокальчики, названные так потому, что они стояли на ножках и при малейшем толчке звенели, как колокольчики.
И тогда Уленшпигель сказал:
– Кто хочет есть – ешьте, кто хочет пить – пейте!
Сыщики, девицы, мясники, Жиллина и старуха Стевен от радости затопали ногами и забили в ладоши. Потом все расселись: Уленшпигель, Ламме и семь мясников – вокруг большого почетного стола, а сыщики с девицами – вокруг двух небольших столиков. И принялись пить и есть, громко чавкая, а тем двум сыщикам, что оставались снаружи, их товарищи предложили тоже принять участие в пирушке. И из котомок у этих двух сыщиков торчали веревки и цепи.
А старуха Стевен высунула язык и, хихикнув, сказала:
– Отсюда никто не уйдет, не расплатившись!
И тут она заперла все двери, а ключи положила в карман. Жиллина подняла бокал и сказала:
– Птичка – в клетке. Выпьем по этому случаю!
А две девушки, Гена и Марго, спросили ее:
– Ты опять кого-то предашь на смерть, злая женщина?
– Не знаю, – отвечала Жиллина. – Выпьем!
Но три девушки не захотели пить с нею.
Тогда Жиллина взяла виолу и запела:
Под звон моей виолыЯ день и ночь пою;Мой норов развеселый:Любовь я продаю.
Астарта захотелаСвой пыл в меня вдохнуть —В божественное тело,В трепещущую грудь.
Полна мошна тугая?Пусть ливень золотыхПрольется вмиг, сверкая,У белых ног моих.
Мне мать – нагая Ева,Отец мне – сатана.Твои мечтанья деваВ явь обратить вольна.
Я буду робкой, властной,Холодною, шальной,Стыдливой, сладострастной —Что хочешь, дорогой!
Все продается ныне:Терзанья, благодать,Душа и взор мой синий...Могу и смерть продать!
Под звон моей виолыЯ день и ночь пою,Мой норов развеселый:Любовь я продаю.
И пока Жиллина пела, она была так хороша, так мила, так обворожительна, что все мужчины – сыщики, мясники, Ламме и Уленшпигель – были растроганы и, околдованные ее чарами, молча улыбались.
Но вдруг Жиллина расхохоталась и, взглянув на Уленшпигеля, сказала:
– Вот как заманивают птичек в клетку!
И чары ее мгновенно рассеялись.
Уленшпигель, Ламме и мясники переглянулись.
– Ну как, заплатите вы мне? – обратилась к Уленшпигелю старуха Стевен. – Заплатите вы мне, мессир Уленшпигель, молодец по части добывания жира из проповедников?
Ламме хотел было ей ответить, но Уленшпигель сделал ему знак молчать и сказал старухе Стевен:
– Мы вперед не платим.
– Я свое получу из твоего наследства, – ввернула старуха Стевен.
– Гиены питаются трупами, – отрезал Уленшпигель.
– Да, да, – вмешался один из сыщиков, – эти двое ограбили проповедников – больше трехсот флоринов! Жиллине есть чем поживиться.
А Жиллина опять запела:
Купи лобзаний счастье,Улыбок благодать,Смех, слезы, сладострастье...Могу и смерть продать!
И, смеясь, воскликнула:
– Выпьем!
– Выпьем! – крикнули сыщики.
– Выпьем! – подхватила старуха Стевен. – Слава тебе, Господи: двери заперты, на окнах крепкие решетки, птички в клетке – выпьем!
– Выпьем! – сказал Уленшпигель.
– Выпьем! – сказал Ламме.
– Выпьем! – сказали семеро.
– Выпьем! – сказали сыщики.
– Выпьем! – наигрывая на виоле, сказала Жиллина. – Выпьем за то, что я красивая! В сети моей песенки я могла бы самого архангела Гавриила залучить.
– Стало быть, выпьем, – подхватил Уленшпигель, – и, чтобы увенчать наше пиршество, выпьем самого лучшего вина. Пусть в каждую частицу наших жаждущих тел проникнет капля жидкого огня!
– Выпьем! – сказала Жиллина. – Еще двадцать таких пескарей, как ты, и щуки перестанут петь.
Старуха Стевен принесла еще вина. Сыщики и девицы жрали и лакали. Семеро, сидя за одним столом с Уленшпигелем и Ламме, бросали девицам ветчину, колбасу, куски яичницы, бутылки, а те ловили все это на лету, подобно тому как заглатывают карпы пролетающих низко над прудом мошек. А старуха Стевен хохотала, обнажая клыки, и все показывала на фунтовые пачки свечей по пяти в каждой, висевшие над стойкой. То были свечи для девиц. Затем она обратилась к Уленшпигелю:
– На костер идут со свечкой сальной в руке. Хочешь, я тебе загодя подарю одну?
– Выпьем! – сказал Уленшпигель.
– Выпьем! – сказали семеро.
А Жиллина сказала:
– Глаза у Уленшпигеля мерцают, как у умирающего лебедя.
– А если их бросить свиньям? – ввернула старуха Стевен.
– Ну что ж, они полакомятся фонарями. Выпьем! – сказал Уленшпигель.
– Когда тебе на эшафоте просверлят язык каленым железом, как ты будешь себя чувствовать? – спросила старуха Стевен.
– Удобнее будет свистеть, только и всего, – отвечал Уленшпигель. – Выпьем!
– Когда тебя повесят, а твоя сударка придет на тебя полюбоваться, ты будешь не таким речистым.
– Пожалуй, – сказал Уленшпигель. – Но зато я стану тогда тяжелее и упаду прямо на твою очаровательную харю. Выпьем!
– А что ты скажешь, когда тебя высекут и выжгут клейма на лбу и плечах?
