чикнуть, Карл Христофорыч!
Ландсберг только вздохнул.
– Так-то! Слышь – вот случай расскажу сейчас! – Михайла понизил голос, глянул сторожко по сторонам. – Полы я как-то в канцелярии тюремной мыл, по уроку. И как раз приводит в канцелярию смотритель «первоходка» одного, только что прибывшего, из нового сплаву. Только «первоходок» тот беглым оказался! В Сакалин под другим именем пришедшим. Признал его смотритель – тот кучером у него до побега служил! Признал – а на людях не сказал! Поберегся, вот и привел для тайного разговору в канцелярию. Веришь ли – чуть на колени перед варнаком энтим стоял: признайся, мол, голубчик, что беглый ты, богом прошу! А тот смеется: какой-такой, дескать, беглый? Я, мол, крестьянин Саратовской губернии, Семен, родства не помнящий, как и сказано в моем статейном списке. Смотритель вскипел: да какой ты крестьянин? Ручки белые у тебя, ты, окромя ножиков да кистеней ничего в них не держал! Ты ведь Гришка, говорит! Кучером у меня был! Я твою рожу, мол, сразу признал! А Гришка опять смеется – ну раз признал, так и объяви, дескать!
Ландсберг, поначалу слушавший Михайлу с досадливой скукой, постепенно начал выказывать интерес к невероятной, на его взгляд, истории. Михайла же продолжал:
– Я тогда в чулане затаился, дыхнуть боюсь – а ну как увидят свидетеля досадного? Одна надёжа – что темно там было. Как говорится, dum spiro, spero… А смотритель чуть не плачет тем временем: как же, мол, я тебя признать могу, ежели и сам в каторге живу, и жену с детками малыми тут имею? Я тебя, ирода, признаю, а варнаки меня с детками потом топором по башке? Признайся сам, мол, Гришенька! А то, неровен час, кто-то другой тебя признает за беглого кучера, и с меня тогда спросят – как ты, такой-сякой, кучера своего мог в личность не узнать?
– Слушаю тебя и диву даюсь, – признался Ландсберг. – Неужто правду говоришь? Как же вся каторга тогда не разбежится, если такие нравы? Если тюремный смотритель – и тот беглого боится?
– То-то и оно, Карл Христофорыч! – вздохнул Михайла. – То-то и оно, что истинные хозяева в Сакалине – варнаки. И живут по уставу своему, варнацкому. Там ведь как? Солдат из караульной команды, скажем, без опаски могет беглого из ружья подстрелить – потому как он свою службу исполняет. Вор бегать должон, а караульщик – ловить, у кажного своя планида в жизни, так они рассуждают. А вмешаться караульщику в бузу, ежели меж каторжными в остроге начнется, – уже невозможно! И выдать беглого тоже, особенно если беглый – бродяга. Энти бродяги, что всю жизнь с каторги на каторгу кочуют – самый авторитетный среди арестантов народ!
– Тогда я не понимаю, Михайла, зачем тебе такой компаньон, как я, нужен – которого, выходит, в каторге сразу «на ножи поставят»? – устало возразил Ландсберг. – Смерти, никак, ищешь за компанию?
– Ты погоди, дослушай сперва, мил-человек! Я ж говорю – уставу ты варнацкого совсем не знаешь! В каторге казнить тебя за то, что ты в других местах каких-то разбойников жизни лишил, никто не станет! Это не по ихнему «уставу», Карл Христофорыч! И потом: навряд ли тебя тюремное начальство в остроге, вместе с отпетыми держать станет. Ты ж человек с понятиями, образованный, офицером был – зачем тебе кайло в руки давать, коли ты начальству иную пользу принести смогешь? Оно тебя поближе к себе определит – в канцелярию, скажем, бумаги сочинять. Или в мастерскую какую – за работами надзирать. А там и тюремщики к тебе присматриваться станут, и варнаки. И только со временем, полагаю, верхушка каторжная испытание тебе назначит. С тем, чтобы ты подвел варнаков, маху дал. Или чтобы ты по гордости своей или незнанию ихний «устав» нарушил. А я, коли рядом с тобой буду, вовремя подскажу, что и как. Упрежу, тоисть.
– И что же это за испытание будет? Если против совести моей – так я хоть и с подсказкой твоей у них на поводу не пойду! Уж лучше нож в спину…
– Понимаю, Карл Христофорыч, – вздохнул Михайла. – Понимаю и потому не собираюсь тебя уговаривать против совести поступать. Потому как сам совести еще не лишился! Но подсказать, как объехать «устав» этот варнацкий, будь он неладен, смогу. И потом: не забывай, Карл Христофорыч, что меня, как старокаторжного, народишко в Сакалине чураться не станет. Где что услышу, где узнаю – подсказать, упредить тебя смогу. Как старик Гораций говаривал в свое время – предан тебе буду ab ovo usque ad mala! Вот в чем задумка моя о кумпаньонстве, мил-человек!
Ландсберг рывком сел на шконку, обхватил руками колени, испытующе поглядел на собеседника:
– Стало быть, ты, Михайло, ангелом-хранителем моим в каторге стать собираешься? Ну а твой-то каков интерес в таком компаньонстве? Ты извини, конечно – но не за спасибо мои интересы блюсти ведь думаешь?
– Не за просто так, известное дело! – солидно покивал головой Михайла. – Хотя, видит бог, человеку, который мне не по душе, я ни за какие коврижки свою кумпанию навязывать не стал бы. А интерес мой вот какой: жить в каторге ты, я тебе говорил, будешь вольно, на квартире. Не держат в Сакалине образованных в остроге, как я уже поминал. И воопче власти сакалинские норовят мужиков сурьезных, навроде тебя или меня, из камеры тюремной на свободное поселение турнуть. Чтобы нахлебников на казенных пайках поменее, стало быть, было. Вот я к тебе тут и прислонюсь, Карл Христофорыч. Потому как я, хоть и старокаторжный, а все одно человек маленький, которого всяк обидеть хочет.
– Ну а если ошибаешься? Если не пустят меня на свободное поселение, в тюрьме оставят – тогда как тебе быть?
– А я и там к тебе прислонюсь – ты ведь кумпаньона в обиду не дашь, полагаю? – хитро прищурился Михайла. – Недаром говорят ведь: tide, sed cui fidas vide.
Ландсберг рассмеялся, легко соскочил со шконки, взял Михайлу за плечи, легонько встряхнул:
– Тут ты маху дал с латынью, друг Михайла! Сей афоризм не безусловное доверие означает, а дословно так: доверяй, но смотри кому!
– Могет быть! – пожал плечами тот. – Я ведь человек простой, латынь редко вспоминаю…
– Слушай, простой человек, а откуда ты вообще латынь знаешь? Говор у тебя простой, обличье крестьянское – и вдруг латынью козыряешь! Ну-ка признайся компаньону – чтобы полное доверие друг дружке у нас было!
– Правда твоя, Карл Христофорыч, из крестьян я, – усмехнулся Михайла. – А вот науки разные мне с барчуком довелось постигать. Меня в господский дом из
