Он продолжал биться, но уже не мог причинить вреда. Растения жадно пили его кровь.
Гицилла больше не смотрела на него, глядя на то место, где Гавалон Великий исчез под грудой развалин.
Простой смертный, вероятно, был бы убит, или, по крайней мере, лишился бы сознания, но Гавалон не был простым смертным. Он поднялся из руин, расшвыряв кирпичи и куски цемента во все стороны, больше разозленный, чем испуганный — но не утратив свою способность к холодному расчету, и не забыв, что он находится посреди боя.
Его первым побуждением, как показалось Гицилле, было вытащить Малдайака из развалин, чтобы раб смог выполнить его приказ, но Гавалону понадобилась лишь пара секунд, чтобы понять, что Малдайак оказался в куда худшем положении, чем он сам.
Раб-колдун был жив, но сломал как минимум одну ногу и одну руку. Он был бесполезен.
Взгляд Гавалона вопросительно остановился на Гицилле.
— Я догоню их! — сказала она, когда поняла, чего он ждет. — Я убью их!
Она была изумлена собственными словами. Как она могла исполнить свое обещание?
Гавалон сразу же согласно кивнул, казалось, нисколько не сомневаясь в ее способности догнать грузовик и убить его пассажиров.
— Тот, который на открытой платформе в кузове, не будет слишком опасен, — сказал он. — Но другой может… Будь осторожна, прошу тебя. Иди! Иди!
Гицилла повернулась. Не задавая себе вопросов о необходимости стоявшей перед ней задачи или ее выполнимости, она побежала — и только перейдя на бег, поняла, что Гавалон, должно быть, знал о ее новых способностях лучше, чем она сама. Она оглянулась — не столько чтобы увидеть, что делает Гавалон, сколько чтобы узнать, что стало с Дафаном.
Ее сердце дрогнуло, когда она увидела, что лошадь Дафана лежит на земле, но потом она заметила, что Дафан на ногах и вооружен трофейным ружьем. Как и она, он сражался с врагом. Он совсем не вырос с тех пор, как Нимиан коснулся его, и, казалось, никак не изменился, но все же в бою оказался на высоте.
«Он герой!», подумала Гицилла. «Даже самый обычный мальчик вроде него может стать героем в час беды!»
Она заметила Гавалона, но лишь на секунду. Колдун бежал к Дафану, вероятно, чтобы помочь.
Вдруг она услышала странный шум, который смог пробиться не только через затычки из магической ткани в ее ушах, но и через оглушение после звука рога Гавалона.
Это был жуткий, пугающий звук, и она почувствовала, что при других обстоятельствах у нее бы кровь застыла в жилах, но ей пришлось повернуть голову обратно, чтобы не споткнуться, и она помчалась по дороге быстрее, чем может бежать любой человек.
«Но я больше не человек», напомнила она себе. «Меня коснулось существо, которым стал Нимиан. Меня коснулся Повелитель Перемен, более могущественный, чем любой другой, и что-то во мне ответило на это прикосновение. Теперь я больше, чем просто человек. Я горю быстрее и ярче, чем если бы я стала просто Сновидицей Мудрости».
Двигаясь ровным, расчетливым бегом, она заметила, что грузовик больше не удаляется от нее. Хотя водитель воспользовался возможностью развернуть машину, и теперь грузовик ехал вперед, а не задним ходом, он двигался не быстрее, чем Гицилла.
Гицилла, которой самой приходилось сидеть на месте водителя — хотя и в очень странном состоянии разума — знала, что водитель грузовика может видеть ее в зеркале заднего вида, установленном в центре кабины над его головой. То есть, он знает, что его преследуют.
Возможно, это не пугало его, потому что внешне Гицилла по-прежнему выглядела как юная девушка, хотя и стала выше ростом — а возможно, напротив, это его пугало, потому что обычная девушка не смогла бы угнаться за грузовиком без помощи магии.
Солдат в кузове грузовика тоже видел ее — и она видела его вполне четко. Он свалился, попав под звуковой удар рога Гавалона, но если у него и были судороги, то они уже прошли. Из его рта больше не текла кровь и пена, и он выглядел так, словно уже мог подняться, если соберется с силами. Гицилла не сомневалась, что со временем он соберется с силами, но пока ему это не удавалось. Он не мог подняться на колени или сесть, хотя у него была опора в виде лафета пушки.
Его глаза неотрывно смотрели на того, кто преследовал грузовик, и в них был виден ужас.
Гицилла почувствовала определенное удовлетворение, видя этот ужас, но понимала, что ей было бы легче, если бы солдат не воспринимал ее всерьез. Ужас может помочь ему собраться с силами. Ужас может помочь ему навести оружие — и какую бы нечеловеческую силу ни придало ей прикосновение Нимиана, прицельный выстрел из этой пушки разорвет ее на куски.
Гавалон говорил ей, что солдат в кузове будет не слишком опасен еще некоторое время, но Гавалон не учитывал в своих расчетах страх.
Гицилла попыталась бежать быстрее, но это было нелегко. Она знала, что нельзя слишком быстро истощить силы, и что она должна быть готова к долгой погоне. Но знала она и то, что надо начинать сокращать дистанцию, отделяющую ее от грузовика.
Она побежала быстрее, но и грузовик увеличил скорость. Водитель явно видел ее — и был испуган.
Теперь грузовик мчался на максимальной скорости и не мог ехать быстрее. Но у Гициллы еще остались нерастраченные резервы силы.
Постепенно, ярд за ярдом, она сокращала дистанцию, отделяющую ее от грузовика и испуганного наводчика. Он смотрел на нее, а она — на него, и в ее глазах не было ни малейшего следа страха.
Ее уверенность заставила солдата еще отчаяннее пытаться встать на ноги. Наконец, он смог сесть. Это усилие явно было болезненным для него, но, казалось, он был готов заплатить эту цену. Он приготовился предпринять еще большее усилие, стиснув зубы в предчувствии еще более сильной боли. Если бы он был трусом, он не смог бы, но этот солдат был смелым человеком.
Гицилла подумала, что если у него был какой-то бог, то этот солдат, должно быть, хорошо ему молился. Вопреки всему он начал подниматься на ноги.
Гицилла знала, что, когда он выпрямится, остальное будет куда легче. Ему нужно будет лишь встать устойчивее и навести пушку. Пушка вращалась на платформе, и развернуть ее было легко. Прицелиться, конечно, будет не так легко, особенно при движении на большой скорости по настолько плохой дороге, но ему не нужно быть особенно точным.
Теперь ей оставалось до грузовика всего двадцать ярдов, и она все приближалась. К тому времени, когда солдат сможет прицелиться, она будет менее чем в десяти ярдах — если только не прекратит погоню и не сойдет с дороги, укрывшись в лесу из огромных початков, в который они только что вошли, чтобы следовать за грузовиком более скрытно.
Выбор за ней.
Она побежала еще быстрее, вкладывая все силы в последний рывок. Расстояние до грузовика быстро сокращалось, и это заставило солдата предпринять еще более отчаянные усилия.
Его ноги были еще не столь послушны. Он споткнулся.
Это стоило ему десяти секунд, а десять секунд было более чем достаточно для Гициллы. К тому времени, когда солдат снова встал, она, прыгнув, вцепилась в задний борт грузовика, и невероятно ловким движением подтянулась в кузов.
В углу кузова лежала винтовка, но солдат не успевал до нее дотянуться. Едва он повернулся, Гицилла врезалась в него, и этот удар, вероятно, снова наполнил его тело парализующей болью. Он упал, ударившись о заднюю стенку кабины, как мешок с зерном.
Когда он упал, его лицо снова было обращено к ней, и его глаза были полны ужаса.
Гицилла присела рядом с ним, приставив нож к его горлу.
— Один вопрос, — прошептала она. — Зачем вы уничтожили мою деревню и убили всех ее жителей?
Свободной левой рукой она вытащила затычки из ушей, чтобы услышать, если он что-то ответит.
Он посмотрел на нее, словно она была сумасшедшей — словно такой вопрос мог задать лишь безумец. В его глазах был ужас и отвращение, но изумление в них было еще сильнее.
— Я… я исполнял приказы, — сказал он, словно это было что-то абсолютно очевидное, и чем можно было гордиться.
Гицилла намеревалась перерезать ему горло, как перерезала горло тому, чей нож сейчас держала в руке, но, услышав ответ, она изменила свое намерение, и острием ножа выколола ему оба глаза.
Потом она подняла его, как сильный рабочий поднимает мешок с зерном, и выбросила за борт мчавшегося грузовика, надеясь, что он проживет достаточно долго, чтобы снова подняться на ноги и заблудиться во враждебном лесу — где, несомненно, станет добычей хищников.
Глава 19
Дафану снилось, что он сражается в великой битве, огонь и ярость которой раскинулись от горизонта до горизонта бесконечной равнины. Была темная ночь, и кроме слабого туманного света трех лун и звезд поле битвы освещали бесчисленные вспышки выстрелов. У него самого тоже было ружье, из которого он стрелял и стрелял, почти машинально, все время находя в прицеле темные силуэты врагов, но не зная, попал ли в цель хоть один выстрел.
