Читаем без скачивания Римские призраки - Луиджи Малерба

Зандель комментировал свой рассказ тоном, который я хорошо знала и который он приберегал для редчайших важных случаев, а вернее — для важных сообщений, захватывающих его до глубины души. Как я уже сказала, при этих его словах я почувствовала свою причастность к ним и поняла, что наши отношения — не просто взаимная симпатия и секс, теперь мы ввергнуты в пламенный любовный водоворот. Я вдруг поняла, что влюблена в Занделя, который до этого момента был только моим тайным любовником. Его слова стали самым настоящим объяснением в любви — высшая экстравагантность, — произнесенным в присутствии Джано. Правда, он бросил мне спасательный круг, отняв лет двадцать у сорокалетней девушки топлес.

Внезапно нашу с Занделем любовь я увидела в совершенно новом свете, лицо у меня покрылось лихорадочно красными пятнами, да и тело в некоторых местах тоже. Вот тихая радость, которая превращалась потом в смелые картинки каждый вечер перед сном под легкое музыкальное сопровождение саксофона Коулмена Хавкинса. То было почти пламя измены, которое, как это ни парадоксально, в конечном счете подогревало мою любовь к Джано. В известном смысле это можно назвать терапевтической изменой. И прошу не думать, что я лицемерю, придумывая оправдания адюльтеру.

Теперь я могу сказать, могу поклясться: я не знала, что влюблена в Занделя. Клянусь и сама стыжусь этого. Неужели я такая дура, говорила я себе, что не замечала этой влюбленности? До сих пор не понимаю, почему я такая круглая дура. Мы сидели на балконе нашего дома и смотрели на купол Сант-Андреа-делла-Валле, и вопросительные знаки витали вокруг меня, как чайки, парившие в небе и подсвеченные снизу городскими огнями.

Мне показалось, что Джано слегка раздражен рассказом Занделя. Может быть, он вспомнил о моей поездке на Корсику в июне? Похоже, его легкое неудовольствие объясняется подозрением относительно чувств нашего общего друга, хотя речь шла о какой-то незнакомке? Незнакомке ли? После того, как Зандель ушел, Джано больше не заговаривал о Корсике и нудистах; в общем, он хотел показать мне, что провокация Занделя прошла мимо, не оставив и следа. Тем лучше, думала я, пусть оградит свою ревность прочным бетонным барьером, чтобы она не перелилась через край.

Мы еще с полчасика посидели на балконе, молча любуясь прекрасной римской ночью, небосводом, усеянным точками подсвеченных чаек.

Джано

Как будто я не понял, что прошлым летом Кларисса ездила вместе с Занделем на Корсику, в деревню нудистов, и что девушкой, захотевшей окунуться в бассейн топлес, могла быть она собственной персоной. Хотя, если речь шла о сорокалетней Клариссе, комплименты Занделя кажутся мне несколько преувеличенными. Они, ясное дело, договорились молчать, что были там вместе, и Зандель действительно поведал эту историю о девушке, решившей искупаться в бассейне топлес, так, словно передавал нам чей-то рассказ. Потом он утратил контроль над собой и, выдав себя, признал, что сам был свидетелем этой сцены. Чего я не понял, так это где была его жена. Конечно же на Корсике в деревне нудистов с ним ее не было.

Все голые. Скажем честно, я могу представить себе, какое удовольствие — смотреть на обнаженную Клариссу при всем честном народе. Невинное соглядатайство? Пусть. Но если бы только это. И с чего вдруг такое торжественное объяснение в любви? Быть может, мое присутствие делало игру более пикантной. Поди угадай мысли такого фанатичного и скользкого эротомана, как Зандель (привет, камасутра!).

Так и вижу их — она под ним, он на ней, пыхтя и задыхаясь от нехватки кислорода. На несколько мгновений мне удается затуманить этот образ, порожденный моим отчаянием, но он тут же появляется вновь, хотя нет, позиция переменилась: теперь он внизу, а она сверху, чтобы оттянуть оргазм и продлить соитие. Да, так и вижу их совершенно голыми днем и ночью среди небольшой группы обнаженных мужчин и женщин, разгуливающих по деревне нудистов среди вековых олив, стволы которых похожи на античные скульптуры. Да кто на них смотрит, на эти стволы старых олив? Кому захочется взглянуть на небо, когда кругом столько ног и мохнатые «кустики», иногда искусно взбитые, словно только что вышедшие из рук модного парикмахера или из эротической битвы? Вот почему Кларисса никогда не рассказывала мне о деревне нудистов. Большое спасибо. И зачем бы ей скрывать от меня эту свою (вероятную) прогулку среди нудистов? Да потому, что она ездит туда трахаться. Это же так ясно.

И вот у меня перед глазами вновь появляется картинка: эта парочка, кувыркающаяся в постели. Я просто так говорю, что не ревную Клариссу; я готов вытерпеть жажду и пески пустыни, лишь бы забыть эту потаскуху Клариссу в постели с гнусным Занделем, у которого осталось одно легкое.

Что мне делать с моей дерьмовой жизнью? Ничего. Ничего, потому что я не могу отказаться от Клариссы, которая, теперь мне это ясно, не может отказаться от Занделя. Положение безвыходное. И какое же будущее ждет этого беднягу, несчастного архитектора-урбаниста? Дайте же чуточку будущего и ему тоже.

Кларисса

Джано проводит вечера, заполняя своим мелким-мелким почерком тетрадь, посвященную Деконструктивной Урбанистике. Никакого больше телевизора по вечерам (приветствую!), но когда он устает от писанины, то хватается за «Дон-Кихота», а не за Хайдеггера, которым его поддразнивает Зандель. По-видимому, чтение великой книги дает ему необходимый импульс для продолжения своего трактата.

С трудом, пропуская по нескольку слов, я сумела прочесть первые страницы его тетради, на обложке которой начертаны инициалы Деконструктивной Урбанистики. Я сразу поняла, что тут что-то не так. А теперь я и вовсе потрясена. Меня сразу поразило, что текст Джано начинается с анекдота о двуглавом орле. Вот орлиное гнездо на высокой скалистой стене, а вот прилетает этот дерьмовый двуглавый орел: все точно так, как Джано рассказывал тысячу раз. «Странно, — подумала я, — начинать книгу о Деконструктивной Урбанистике с анекдота, рассказанного ему бедным Иоганнесом, погибшим по дороге во Франкфурт». С большим трудом я прочитала еще несколько страниц и поняла, что буквы Д. и У. на обложке здесь совершенно ни при чем. Заглавие-обманка, наверное, должно было отнять у меня всякое желание совать нос в тетрадь. Детская уловка, однако же поначалу она сработала.

Так о чем же идет речь? Кое-что я поняла, с трудом прочитав еще несколько страниц. Сразу стало ясно, что это не дневник, нет, это повесть или даже самый настоящий роман. А Джано не хочет, чтобы об этом узнали, вернее, чтобы я об этом узнала. Можно подумать, что писать роман — дело постыдное. Но роман, начинающийся с анекдота о двуглавом орле? Разве можно начинать роман таким образом? Ясно, что Джано хочет выглядеть непринужденным, что типично для дилетанта.

Джано продолжает писать, а я с некоторыми пропусками с трудом продолжаю расшифровывать, и делаю открытие, что Мароция (явно же, это Кларисса), жена Джано (в книге его зовут Буби), узнает благодаря тому анекдоту, что ее муж тайно встречается с Таней (Валерия), женщиной похотливой и распутной. Таня рифмуется со словом путаня (это что, нарочно?). Странно, но если судить по книге, Мароция — Кларисса якобы узнала о связи Буби с Таней и все это молча переносила, потому что и у нее была связь вне дома, то есть вне супружеской постели, с неким Дзурло — смешное какое имя, вышедшее из-под ядовитого пера Джано, безусловно имеющего в виду Занделя. Смешное имя для человека — Дзурло, но должна сказать, что имя Буби подходит больше собаке, чем такому архитектору-урбанисту, как Джано.

Этот роман — откровенная месть автора, который понял, что, делая упор на сходство ситуаций, ему удастся закрутить тарантеллу, напичканную эротическими адюльтерными пустяками. И это, на его взгляд, буржуазный роман, — в какой-то момент он даже так его называет, — и это его герои? Сплошные призраки. Римские призраки, бродящие по долине словоблудия. Вот так он представляет себе наше общество, пусть даже буржуазное, все состоящее из дурацких сексуальных контактов и анекдотов? Во всяком случае, реальная действительность отличается и большей умеренностью, и достоинством, но когда ее переносят на бумагу, она часто становится невыносимой. Эта книга не столько портрет нашего буржуазного общества, если судить по тем немногим страницам, которые мне удалось прочитать, а портрет автора, Джано, и его, искажающих действительность, убогих взглядов. Да, к сожалению, я говорю именно о своем муже.

Нескольких страниц мне хватило, чтобы принять решение никогда больше не заглядывать в эту непристойную тетрадь. Жаль, что я ее вообще открыла.

Джано

Сколько других мыслей роится у меня в голове, когда я вспоминаю о Корсике. Черт бы его побрал, этого Занделя, чтоб он провалился в африканское болото, кишащее комарами и шершнями, чтоб его ужалила в нос гремучая змея, чтоб ему на голову наложил гигантскую кучу дерьма бегемот. Эти образы захватывают меня, и я в конце концов начинаю отдавать себе отчет в том, что мои мысли устремляются в опасном направлении: это безотчетное желание Занделю нехорошего конца. Тайное желание. Я даже написал некролог, думая, что когда он умрет, у меня его попросят. Такие некрологи в газетах называют «крокодилами» и держат их наготове для лиц очень старых и очень больных Но весь яд, накопившийся у меня внутри, уже вылился более чем в три десятка страниц, посвященных его вероятной кончине. Рассматривайте их как «крокодила». У покойников больше запросов: их всегда нужно хвалить, а вот на моих страницах не найдешь дюжины добрых слов. Так что придется вставить их то здесь, то там в мою книгу.