мы едем к казармам семёновцев, а измайловцы за нами бегут.
Семёновский полк тоже нас уже дожидается: Фёдор солдат навстречу вывел. Они дружно грянули «ура!» и тут же к нам примкнули.
Далее мы поехали к моим преображенцам — и там такая же история. Последними к нам артиллерия и Конная гвардия присоединились — и вот, большущей толпой все направились к Казанскому собору. Около него нас встретили многие высшие вельможи, что при Елизавете Петровне служили, а во главе их архиепископ Дмитрий и прочие священники.
Собор всех вместить не мог, вошли лишь избранные. Архиепископ Дмитрий прочёл благодарственный молебен и торжественно провозгласил Екатерину самодержавнейшей императрицей. А когда она из собора вышла, тут такое ликование началось, какого я ни до, ни после этого никогда не видел!..
Затем она поехала в Зимний дворец, где ей Сенат и Синод присягнули, а мы с Григорием и Фёдором, между тем, все меры предосторожности приняли: подступы к дворцу артиллерией защитили, на пути к Петербургу и в самом городе расставили сильные отряды, сообщение с Петергофом и Ораниенбаумом совершенно прекратили, а в Кронштадт послали адмирала Талызина, чтобы крепость сию к верности Екатерине привести.
Обложили императора, как медведя в берлоге, — да только какой из него медведь? Как я и предсказывал, голыми руками его взяли. Он, когда о перевороте узнал, в Кронштадт кинулся, хотел флот поднять, но поздно было: Талызин моряков к присяге Екатерине уже привёл.
В тот же вечер Екатерина и Катенька Дашкова, — приятельница её, которая, невзирая на то что родной сестрой Лизке Воронцовой приходилась, Екатерину во всём поддерживала, — переодевшись в гвардейские мундиры, сели на коней и поскакали во главе нашего войска в Петергоф. Шляпа Екатерины украшена была лавровым венком, волосы распущены по плечам; Дашкова тоже одета, как амазонка — театр, и только! Ну, пусть себе красуются, дело-то сделано!..
Е.Р. Воронцова, фаворитка Петра III.
Художник А.П. Антропов
В дороге они притомились и остановились в Красном кабаке, чтобы передохнуть, а я далее путь продолжил. В пять утра занял со своим отрядом Петергоф, к одиннадцати Екатерина с Дашковой приехала, а потом Григорий сюда Петра Фёдоровича доставил и Лизку Воронцову. Император к тому времени от престола отрёкся, о сопротивлении даже не помышляя.
Я его в Ропшу отвёз; он всё плакал, умолял не разлучать его с Воронцовой, однако мы её к отцу отправили.
За переворот государыня нас щедро одарила. Мне, Григорию и Фёдору дано было по пятьдесят тысяч рублей и восемьсот душ крестьян на каждого, затем Екатерина ещё больше нас своими милостями осыпала. Все мы получили графское достоинство, включая Ивана и Владимира, и высокие чины военные: Григорий стал генерал-поручиком, я — генерал-майором, Фёдор — полковником. Владимир чин капитана гвардии получил, но от него отказался и уехал за границу науки познавать, получая ежегодную пенсию в двадцать тысяч рублей.
Все имения, нам дарованные, мы отдали под управление Ивана, и он доходы с них в короткое время удвоил, так что мы в число богатейших людей России вошли.
* * *
…Да, дело было сделано, но как быть с императором? У нас уже был один свергнутый император — Иоанн Антонович. Ему императрица Анна Иоанновна корону завещала, хотя он тогда ещё младенцем был, а Елизавета Петровна от престола отстранила, и с тех пор сидел он по крепостям, в последнее время — в Шлиссельбурге. Бедняге ни с кем видеться не разрешали, и даже с охраной ему запрещено было разговаривать.
Содержать в крепости ещё одного императора было опасно: соблазн большой для тех, кто захотел бы кому-нибудь из этих сидельцев трон вернуть и через это большие для себя выгоды получить, — с Иоанном Антоновичем потом такое пытались сделать, дальше расскажу…
Правда, Пётр Фёдорович за границу просился, уверял Екатерину, что никогда больше на власть не посягнёт — будет тихо доживать в любезном его сердцу Гольштейне свой век. Однако кто мог с уверенностью сказать, что так оно и будет? Не захотят ли враги наши использовать его против России, как было это в своё время с царевичем Алексеем Петровичем, сыном Петра Великого? Нет, за границу его отпускать нельзя было…
Обречён был император, по самому своему положению обречён. Всё могло решиться быстро и без затруднений, когда Григорий его в Петергоф доставил: гвардейцы на императора так злы были, что хотели самосуд учинить, однако Григорий не позволил. Екатерина благодарность ему вынесла, а Петра Фёдоровича приказала беречь, — но приказала мне, а не Григорию, и при этом так на меня посмотрела, что я отлично её понял: мы с ней оба знали, что жить уродцу нашему более нельзя.
Видимость заботы о нём, тем не менее, следовало соблюсти: Екатерина распорядилась, чтобы Петра Фёдоровича содержали в Ропше со всеми удобствами, и повелела доставить ему арапа, камердинера, скрипку и любимую собачку. Ещё и врача хотела отправить, но тот не приехал, лишь лекарства прислал. Что за лекарства были, мне не ведомо, однако по приёму их начались у Петра Фёдоровича колики, едва не помер. Я об этом написал государыне, но ответа не последовало.
Пётр Фёдорович, будто предчувствуя неладное, заметался — не знает, чего опасаться и где спрятаться. За водой стал к ручью ходить, пищу есть только слугами пробованную; на офицеров, которые в комнате его денно и нощно находились, пожаловался — не дают, де, по нужде сходить без свидетелей, — но раньше, когда императором был, он этим не смущался. Другой раз, выйдя в сад, бежать бросился — а куда бежать, когда всюду караулы, имение тройным кольцом окружено?.. Тогда он пить стал сильно и от этого умом малость тронулся: заговариваться начал, а не то в бешенство впадал — хоть смирительную рубаху на него одевай!
Мои офицеры тоже пили немало, да и я этим грешил: не чаяли дождаться, когда уродец с наших рук уберётся. Произошло всё, однако, случайно, за обедом. Выпито было много, и вот Барятинский, схватив вилку Петра Фёдоровича, полез ею за куропаткой. Тот вспылил:
— Как ты смеешь такое поведение передо мною показывать?! Я император, в моих жилах кровь европейских монархов течёт! А ты холоп, и предки твои были холопы!
— Ах, ты, вошь немецкая! — закричал Барятинский. — Какие мы холопы: мой род России издревле служит не за страх, а за совесть! Получи же от меня и ото всех предков моих, тобою оскорблённых! — и влепил ему оплеуху.
Пётр Фёдорович покачнулся, но усидел на стуле:
— А это тебе от
