Читаем без скачивания Хангаслахденваара - Пётр Лаврентьев

Ещё упечёт вместо поездки на Север в психушку – вот и будет тебе, Санечка, смена обстановки…

– Так где ты услышал это название?

Александр колебался: рассказать или промолчать, утаить правду? Пришёл к выводу, что пока будет правильным не рассказывать всех подробностей бреда, потому что Володя разволнуется, поднимет тревогу, назначит обследования, анализы, направит к своим врачам-дурдомовцам и – прощай поездка в северный край, здравствуй коечка с ремнями и верные друзья – транквилизаторы.

– По телевизору что-то болтали. Фильм шёл какой-то документальный про путешествия всякие…

– Понятно. Но ты подумай о моём предложении – поезжай проветриться. Я своим старым друзьям могу позвонить, чтобы тебе там не скучно было! Они и места покажут, и поговорить будет с кем. Ребята замечательные. Позвонить?

– Почему бы и нет? Звони, конечно. Одному мне там делать нечего.

– Договорились. Ещё одна просьба, дружище… – Володя наклонился вперёд и погрозил пальцем: – Чтобы больше ни капли! Сам видишь, плохо это дело заканчивается.

– Понял, старик. Буду держаться.

– Тогда до встречи!

Когда за другом захлопнулась входная дверь, Саша встал с дивана и направился в ванную. Из зеркала на него взглянуло небритое лицо с опухшими глазами.

«Неплохо, видимо, вчера „заседание“ прошло», – подумалось Александру.

Витька Архипов каждую субботу устраивал в своей квартире пьянки для друзей, называя эти мероприятия «заседаниями общества анонимных алкоголиков».

«Почему анонимных-то?» – как-то в самом начале поинтересовался у него Саша.

«Да потому что бухаем мы тихо – никто нас не слышит и не знает о пьянке – то есть анонимно мы бухаем, Санёк!» – рассмеялся в ответ Витька.

Шутник какой, однако…

Умываясь, Саша припоминал окончание вчерашнего вечера, но вспомнить подробностей не мог. Сплошной туман. Сплошная тошнота и непреходящее отвращение ко всем и ко всему. Вспоминалась лишь ухмыляющаяся пьяная рожа Витьки и разинутый в постоянном смехе рот Мишки Бакланова. Свои собственные дебильные выходки и слова тоже вспоминались, хотя о них-то Саше очень хотелось не вспоминать.

Володька прав – нужно сваливать отсюда, хотя бы на время. Хотя бы в Заполярье. Может быть, всё плохое немного забудется, притупится этот ставший частью жизни стыд за «вчерашнее»?

«Поеду, чего уж там… Хуже не будет».

Закончив управляться с бритвенным станком, он с облегчением вздохнул. В дни утренних похмелий любое действие стоило неимоверных физических и моральных усилий. И откуда-то приходил страх: пугало резкое чириканье воробья на подоконнике, спуск воды в унитазе соседней квартиры, шаги на лестничной клетке. Процедура бритья в такие моменты представлялась чем-то сродни самоубийству, возникало желание исповедоваться и причаститься, и, вдобавок, сразу собороваться перед тем, как прикоснуться безопасным лезвием к своей шее. Почему-то в душе царила непоколебимая уверенность, что такие дела добром не кончаются, хоть и была позади жизнь, наполненная ежедневными утренними умываниями и бритьём, которые не заканчивались повреждением сонной артерии или кровавой ампутацией куска щеки. Откуда брался этот ничем необоснованный, но в то же время такой жуткий страх? Володя, конечно же, объяснял: расшатанная нервная система, алкоголизм… Но Саше всё казалось куда более сложным. Этот страх был не похож ни на один из видов страха этого мира, и именно поэтому пугал сильнее привычных страхов – он откуда-то приходил, был НЕЗДЕШНИМ!

Как черти и мыши в квартире.

Как Макар Флинковский, легко нырнувший, несмотря на свою упитанность, во тьму канализации.

Как Хангаслахденваара…

* * *

Решили не откладывать поездку в долгий ящик. Володя волновался, что Саня, не успев собраться в путь, вновь уйдёт в запой, а Александру было всё равно когда уезжать, лишь бы уехать подальше. Поэтому были куплены билеты на поезд, отправляющийся в Мурманск в субботу утром. В запасе было пять дней, заявление на двухнедельный отпуск Сашин шеф подписал без долгих разговоров в понедельник, оставалось сделать кое-какие мелкие дела – и в путь!

Во вторник после обеда Александр решил посетить парикмахерскую и привести в порядок свою причёску. Затем планировалось пройтись по магазинам для приобретения многих необходимых в дальних путешествиях вещей, стараясь ничего не забыть из составленного в голове списка.

Выходя в половине второго из своей квартиры, Саша почувствовал в кармане куртки вибрацию мобильного телефона, и следом зазвучали бравые слова песни-вызова:

«Чух-чух-чух – стучат, стучат копыта!Чук-чук-чук – стрекочет пулемёт!Белая гвардия наголову разбита,А Красную Армию никто не разобьёт!»

Звонила бывшая жена. Она звонила нечасто – было бесполезно разговаривать с Сашей после развода. Он разговаривал с ней, как с предателем, и смотрел на неё, как на предателя, а потому не собирался вести переговоров или что-то обсуждать. Просто слушал, отвечал «да» или «нет», а в конце её монолога произносил «пока». Понимая его отношение, бывшая супруга звонила редко, если имелся очень важный повод для звонка. Ей самой не доставляло удовольствия такое общение, но абсолютно полного разрыва с бывшим мужем не получалось – были общие дети, которые хотели видеться с Сашей, и по которым он со своей стороны сильно скучал, если не пребывал в запое. В такие дни, утром, Александр, стараясь держаться спокойно, несмотря на то, что хотелось сказать бывшей любимой женщине что-нибудь колкое, приходил и забирал детей к себе до вечера. Как правило, такое происходило, если ему удавалось прервать свой пьяный загул за пару дней до этого события и успеть прийти в нормальное состояние. Обычно они с ребятишками немного гуляли по городу, заходили перекусить в какое-нибудь понравившееся младшему сынишке кафе, а потом шли в Сашину квартиру, где дети, забравшись вместе с отцом на диван, смотрели какой-нибудь интересный фильм и ели закупленные Сашей к встрече сладости, запивая их «колой». Разумеется, после такого пиршества речь о полноценном обеде не стояла, и вечером они снова шли гулять. Хохоча и дурачась, играли на детской площадке, а к восьми часам Саша отводил детвору к матери. Иногда они вместе ходили в кинотеатр смотреть новый мультфильм, о котором детишки узнавали по какой-нибудь широкой рекламной кампании. Бывало, что летом Александр возил их за город на старую дачу, и там, если погода позволяла, все втроём загорали, купались в речке, жарили на костре сосиски и ели их на свежем воздухе. Саша рассказывал детям много историй, – смешных и страшноватых, – и ребятишкам было интересно с ним. У него была возможность отдавать им ещё больше себя самого, но этой возможностью Саша не воспользовался. Он тратил себя на пьянство, на пустые беседы с собутыльниками, он обижался на весь мир – всё это отнимало время и частички души, которые могли бы быть подарены любимым детям.

Но в дни, проводимые с ребятишками, Александр бывал счастлив. Ничто в жизни уже не могло дать ему такого счастья как эти редкие свидания. Портило дни встреч лишь вечернее расставание: Саша приводил детей домой, бывшая жена открывала дверь, дети прощались, обнимали его, а самый маленький начинал плакать и кричать: «Я хочу к тебе, папа! Можно, я поживу у тебя, а? Давай попросим маму, и я у тебя переночую?»

Саша в такие моменты чувствовал, что ещё немного – и он сам расплачется: сердце сжималось в комок, слёзы уже готовы были блеснуть на глазах. Он отрывал сынишку от себя, гладил его, горько плачущего, по головке, целовал, бормотал что-то ободряющее и поскорее уходил, стараясь не глядеть на бывшую жену. Бредя по улице, ещё долго вспоминал проведённый с детьми день, снова перед глазами вставал миг прощания, и Саша, не в силах справиться с самим собой, заходил в ближайший бар или кафе, где заказывал себе что-нибудь выпить.

А после выпитого идти домой, в пустую квартиру, где всего пару часов назад царило веселье, звучал детский смех, где на полу ещё валялись игрушки и крошки от торта, совершенно не хотелось. Александр покупал бутылку водки, немного еды и ехал автобусом на окраину города – в гости к старому Иоганну Николаевичу Вольфу по прозвищу Гутентак. В беседах с ним Саше часто удавалось забыть о многих неприятностях и развеять тяжёлые мысли. Иоганн Николаевич умел разговаривать. А ещё он умел думать – и это было главной причиной, по которой Саша любил его общество.

Бывать в гостях у этого человека так часто, как того хотелось Александру, не получалось – Иоганн Николаевич периодически напоминал непреложное правило: «Если тебе, Саша, действительно плохо, и я могу как-то помочь – милости прошу. Но если просто не с кем побухать, то не надоедай своими посещениями, хорошо? Я от этого начинаю нервничать». И Александр, помня закон старого Вольфа, не злоупотреблял гостеприимством старика, бывая у него лишь тогда, когда было плохо по-настоящему. Гутентак всегда выручал в трудные минуты и помогал Саше всё расставлять на свои места.