Сенька Шалый, щурясь на солнышко и изредка морщась от боли в раненой ноге, крутил на припеке самокрутку. Рядом в напряженных позах сидели двое милиционеров в гимнастерках защитного цвета, оба держали в руках фуражки с синим околышем и то и дело отирали бегущий по лицам пот. Несколько человек выносили из того, что когда-то, видимо, было полноценным подвалом, свертки и тюки и складывали их у ног скучающих понятых.
— Ото уже бумажкой разжился, — проворчал Гоцман, проходя мимо Сеньки. — Жизнь, погляжу, налаживается…
— Мне бы огоньку, Давид Маркович, — нагло осклабился щербатым ртом Шалый.
— И два ковша борщу, — в тон ему ответил Гоцман и кивнул старшему милиционеру: мол, дай ему спичку…
Из двери подвала появился запыленный и потный, но довольный Леха Якименко.
— Почти все цело! — весело крикнул он Гоцману. — Убивать та грабить научились, а сбыт наладить — мозга не хватило.
— Ладно вам — мозга! — обиженно встрял Сенька Шалый, с наслаждением выпуская клуб дыма. — Просто мы светиться не хотели, время выжидали…
— А ты сиди, босота! — оскалился Якименко. — Точи руки под кайло! Твой номер 59 дробь 4 — от десятки до высшей меры справедливости…
— Умри, нечестный мусор! — взвизгнул Сенька, поперхнувшись дымом. — Ты ж обещал до вышака не доводить! Мамой клялся при свидетеле…
— Я, Сеня, сирота, — печально сообщил Леха, вытирая о штаны пыльные руки. — И мама моя встретит тебя там… — поднял он глаза в небо, — хорошим дрыном. Не говоря за тех, кого ты грохнул! Так что мечтай за двадцать пять, как та ворона за голландский сыр…
— Ну, спи тогда спокойно, мусор, — процедил Сенька, не сводя с капитана ненавидящих глаз. — И жди, когда к тебе вернется Сеня Шалый…
Гоцман, не обращая внимания на эту театральную перепалку, оглядывался по сторонам. Интересно, где носит Фиму?.. Хотел подумать, а оказалось — произнес вслух.
— Та вон, — отозвался Якименко, тыча пальцем вбок. И верно, там, по развалинам, осторожно пробирались Фима и пацан-малолеток. — Малый здесь живет. Фима ему пачку махорки погрозил… Так он тут же вспомнил за военный грузовик. Говорил, ночью приехал та амбалы при погонах что-то там сгрузили — я не знаю. Пошли смотреть…
Подоспел запыхавшийся Фима. На его узком небритом лице струйки пота прочертили несколько извилистых дорожек. Тюбетейку он комкал в руках.
— Додя, там таки есть на шо взглянуть… Пацан бесцеремонно дернул его за рукав:
— Дядька, обещал пачку махорки? Так гони… Фима безропотно достал из кармана пачку, протянул пацану. Но тот не успел завладеть гонораром — Гоцман, мрачно глядя на Фиму, перехватил пачку на полпути.
— Э! — заныл пацан. — Уговор!..
— Додя, я так и так не курю, а мальцу обещал, — мило улыбнулся Фима.
Гоцман ядовито ухмыльнулся. Обливавшиеся потом милиционеры как раз выносили из Сенькиного схрона початый ящик махорки.
— Давай, давай, — поощрил он Фиму. Пожав плечами, тот извлек из карманов еще три пачки, которые Гоцман аккуратно уложил обратно в ящик. Под ироническим взглядом Якименко Фима обиженно фыркнул, пожал плечами и закатил глаза к небу.
— Будешь? — Гоцман вынул из нагрудного кармана пачку папирос.
Глаза пацана загорелись. Еще бы, «Сальве» вместо махры!.. Он аккуратно подцепил грязными ногтями две папиросины, одну тут же сунул за ухо, а вторую предложил Гоцману:
— Держи. Я угощаю.
— Себе оставь, — обронил Гоцман. — Ну, показывай, куда идти…
Богатое оказалось место, куда их привел девятилетний шкет, ох и богатое. Под потолком млела в жестяном наморднике тусклая лампочка, в кулаке у Гоцмана — карманный фонарь. А на полках аккуратными рядами лежали комплекты военного обмундирования. Гимнастерки, брюки, шинели, кители… Остро, терпко пахло кирпичной пылью и чуть глуше — тканью, успевшей полежать в душном помещении.
— Я уже подсчитал… — Голос Фимы глухо бился в потолок и углы подвала. — Уже подсчитал. Около тысячи комплектов. Почти дивизия.
— Полк, — сухо уточнил Гоцман.
Фима пожал плечами, мол, не возражаю. Стоя у полок, Гоцман быстро перебирал одежду. Новенькая. Недавно пошитая.
— Шо за военные? — обернувшись, спросил он у маячившего рядом пацана.
— А я знаю? — солидно ответил тот. — Приехали, сгрузили, замок навесили…
— Давид, тут еще одна заморочка, — окликнул от двери Фима.
Подойдя ближе, Гоцман молча осветил фонариком притороченную к косяку связку мощных противотанковых гранат. С одной чеки свисал тонкий шнур…
— Я шнурок-то порезал, — пояснил Фима. — Но кто-то ж его поставил. Это не блатные. Почерк не их.
— Да я уж схавал, — сумрачно отозвался Гоцман.
Свет улицы показался ослепительным. Якименко нетерпеливо кинулся навстречу:
— Ну шо там?
— Обмундирование со склада, — зло сплюнул Гоцман. — Много… Понятым — ни гугу. Ты тоже рот на замок, — добавил он, обернувшись к пацану, и продолжал, обращаясь к Якименко: — Поставь в охранение двух бойцов. Никого не подпускать. Поясни: приезжали военные — чтобы знали. На грузовике… Приедут с военной прокуратуры — проверить документы и взять расписку, что все им сдали.
— Так и до когда им здесь скучать? — озадаченно почесал в затылке капитан. — У меня людей — грудь четвертого не видно…
— Я с ходу до армейских прокуроров, скажу, шоб в три ноги бежали… А ты тоже не тяни, дел — за гланды…
Гоцман торопливо зашагал к стоявшему поодаль «Опелю». За ним вприпрыжку кинулся пацан с папиросой за ухом.
— Дядька, а ты у них самый главный?
— Навроде.
— И Гоцмана знаешь?
— Я и есть Гоцман.
— Тю… — изумленно-радостно пропел пацан, не ожидавший такого оборота событий.
Он забежал чуть вперед и важно протянул Гоцману ладошку:
— Мишка Карась.
Давид, усмехнувшись, пожал ему руку. Курносое чумазое лицо пацана расплылось от счастья.
— А тебя правда пуля не берет?..
— Так я быстро бегаю, — объяснил Гоцман на ходу, — не успевает.
Дремавший в кабине на солнцепеке Васька Соболь всполошенно схватился за руль. Мотор заурчал, «Опель», тяжело переваливаясь, поплыл по развалинам, словно катер по бурному морю.
— Под ноги смотри, а то споткнешься! — в полном восторге заорал вслед Мишка Карась и от избытка чувств засвистел в два пальца.
Майор юстиции Виталий Кречетов поднялся из-за стола. Внимательные серые глаза военного следователя недоверчиво пробежались по лицу Гоцмана.
— Около тысячи комплектов, говорите? — повторил он, подходя к висевшей на стене карте Одесской области. — Покажите, где нашли.
Гоцман бережно уткнул корявый палец в изгиб береговой линии. Перевел взгляд на Кречетова.
Майор с бесстрастным лицом вернулся к столу, снял трубку одного из телефонов, ударил по рычагу.
— Оч-чень интересно, — произнес он, зажав трубку между ухом и плечом, и тут же добавил в трубку: — Кречетов. Наимова ко мне.
Задумчиво опустил трубку на рычаг, выслушал ее меланхолический звяк. Посмотрел на карту, потом на замершего посреди кабинета Гоцмана.
—– Оч-чень интересно. Но… — Кречетов вздохнул, — очень не вовремя.
Через десять минут высокий, полноватый для своих лет следователь военной прокуратуры капитан юстиции Наимов бодро вышагивал по коридору, слушая идущего рядом Гоцмана.
— …это дело военной прокуратуры, — продолжал Гоцман. — Я, конечно, выставил охрану. Но у меня не хватает людей. Так что принимайте дело…
— Я понял, понял, — перебил следователь. — Охрану выставили? Ну и молодцы! До завтра пусть постоят, а завтра съездим вместе, поглядим…
— Что значит «завтра»? — негромко осведомился Гоцман. — Ваше дело, вы и охраняйте!
Наимов покровительственно улыбнулся, сдержал свой деловитый шаг.
— Да что вы кипятитесь, дорогой мой человек? Вы ж тоже на службе, все понимаете. Вы, извините, кто по званию?
— С утра был подполковник.
Круглое добродушное лицо Наимова мгновенно закаменело. Судорожно сглотнув, он недоверчиво окинул взглядом простенький черный пиджачок Гоцмана без малейших признаков погон, пропотевшую, донельзя поношенную гимнастерку и потертые галифе. Так после войны ходило полстраны.
— Понимаю вас, товарищ подполковник, — уважительно произнес он наконец. — Но тут Жуков приехал, и сейчас, я вам как офицер офицеру скажу, такое в округе происходит — мама дорогая…
Они остановились перед дверью следовательского кабинета. Наимов зазвенел ключами.
— Завтра бегом побегу, — добавил он, не оборачиваясь от замка, — а сегодня — извините, товарищ подполковник. Никак…
Он уже собирался войти в кабинет, когда Гоцман одним пальцем зацепил его за новенький серебристый погон и развернул лицом к себе.
