заинтересовалась Сыскная полиция, поэтому решил залечь на дно, выждать и оглядеться. Ни Вяземская лавра, ни дом де Роберти, ни Яковлевка – известные пристанища криминального элемента – для подобной цели не годились, и он снял грошовую комнатку на Петербургской стороне возле Сытного рынка. А дабы быть в курсе новостей воровского мира, захаживал в тот самый трактир у Пяти углов, в котором, он знал это наверняка, Князь бывать не охотник. Там-то он и услышал о его убийстве, там же его и разыскал Блок.
– Думаешь, раз Князь покойник, ты ноне птица вольная, сам себе кум королю и хорониться тебе уж не надобно? – вопрошал Ваньку переодетый мастеровым полицейский чиновник, когда они вышли из заведения.
Дабы тот не дал деру, Блок цепко держал парня за локоть и, поравнявшись с ожидавшей его каретой, затолкнул в экипаж.
– По твоим плутовским глазам вижу, что слова мои в яблочко попали, – панибратски похлопав воришку по тощему плечу, сыскарь весело подмигнул Решетову. – А теперь поразмысли да слова мои услышь, чай не дурак. – он решил действовать убеждением и заставить подельника Журавского осознать смертельную опасность его положения. – Коли не хочешь судьбу Князя разделить и в покойницкой с перерезанным горлом на лавке али полу хладном валяться, вспомни, что о нем знаешь, даже самое неважное. Не ту вы персону обворовали, да и Порфирьич, оценщик в ломбарде, кому Князь ту безделицу отнес, будто в воду канул. На квартире у него бедлам, все верх дном перевернуто. Не приведи Господь, и за тобой те убивцы придут, – от души сгустив краски и не забыв истово перекреститься, участливо глядел на побледневшего вора полицейский чиновник.
– Да я што, я завсегда готов, тока я ж тогда ужо все вам рассказал, што таперича сказать-то про Князя вам можно? – беспрестанно хлопая белесыми ресницами, лепетал струхнувший Ванёк.
– С начала самого и зачни, когда впервой о Князе прослышал.
Пока Блок занимался Решетовым, Чаров вновь опросил дворника по месту жительства оценщика и имел разговор с околоточным. Но прежде он наведался в покойницкую и осмотрел тело убитого Князя.
«Судя по входному отверстию, стреляли с близкого расстояния, считай в упор», – прикидывал он, когда услышал позади себя уверенный мужской голос.
– Извлеченная из тела пуля менее полутора золотников весом, под патентованный кольт подходит, – протянул ладонь с кусочком свинца эскулап.
– Вы вскрывали тело?
– Удостоился сей сомнительной чести, господин судебный следователь.
– Можете сказать, когда наступила смерть?
– Ежели исходить из общей одеревенелости тела, состояния зрачков и ригидности жевательных мышц, а также трупных пятен… – врач на мгновение задумался, – сентября двадцать третьего дня в девятом часу пополудни он богу отдал свою грешную душу, – убежденно заключил он.
– Давненько в Мариинской больнице практикуете?
– Вот уж пятый год скоро минет.
– А допрежь?
– Служил полковым лекарем на Кавказской линии, да и в Севастополе довелось врачевать.
– Стало быть, в пулевых ранах толк знаете?
– Богатый опыт имею, отчего и берусь утверждать о принадлежности означенной пули пистолету-револьверу системы Кольта.
– Имеете еще что сказать? – видя, что тот не торопится покидать мертвецкую, Чаров поощрил его.
– На простыне, в кою было завернуто доставленное из «Знаменской» гостиницы тело, присутствуют несомненные следы семенной жидкости.
– Но прошло столько времени?! Каковы основания утверждать подобное?! – оторопелый взгляд судебного следователя уткнулся в лекаря.
– Весьма нехитрая процедура. Я самолично распеленывал труп, а посему обратил внимание на оный казус.
– Полагаете, это была э-э-э… та самая жидкость?
– Уверен, – эскулап энергично мотнул головой. – Разумеется, ежели рассмотреть под микроскопом, суждение мое будет выглядеть куда убедительнее. Но, поверьте, и под обычной лупой все и так ясно. – С этими словами он открыл стоявший в углу мертвецкой вместительный деревянный короб и, вручив Чарову лупу, извлек простыню. Некоторая затверделость материи в местах, им указанных, а также вид самих пятен указывали на справедливость его вердикта.
Показания дворника, с коим Сергей побеседовал спустя час, укрепили его подозрения, что ломбардный приемщик продолжал работу на дому и брал заклады вне службы. На его квартиру постоянно таскались сомнительные личности, а огонь у Порфирьича зачастую горел до первого часу ночи. Однако более других Чарова обрадовал околоточный, вынужденный открыть, что его родной брат, несший службу городовым на Крестовском острове, приятельствовал с Трегубовым. Посетив тамошний полицейский участок, он признал в брате околоточного того самого городового, который дежурил в день воскресной регаты и, прогуливаясь возле клубной дачи, стал невольным свидетелем, а потом и непосредственным участником поисков пропавшей броши княжны Долгоруковой.
– Стало быть, когда последний раз видел Трегубова, ты ему сообщил об утерянной безделице? – вытащив служивого на воздух, принялся за расспросы Чаров.
– Было дело, ваше высокоблагородие, однако ж в том вины за собой не имею, поелику многие из публики оное происшествие, то бишь розыски броши, наблюдали.
– Никто тебя ни в чем таком не винит, я лишь спрашиваю, о чем ты говорил с Трегубовым на предмет утерянной безделицы.
– Рассказал, как дело было, и вся недолга. Да он, кажись, не больно ею интересовался, больше на водку налягал да селедкой, что посочнее, закусывал. Горазд он больно пожрать да выпить на дармовщинку, – городовой шумно высморкался.
– Значит, ты его угощал?
– Моя очередь, куда денешься!
– А после, куда изволили податься?
– Опосля трактира Порфирьич к себе заспешил, а я к жене на боковую. Штой-то меня на последней косушке развязло.
– Ежели что еще вспомнишь, вот моя карточка. За сведения верные не обижу, – бросил на прощание Чаров, всучив полтину серебром враз размякшему стражу порядка.
Обыск уже шел, когда он появился в комнатах Журавского на Пантелеймоновской улице. Извлеченная из ящика письменного стола толстая тетрадь белой кожи привлекла внимание судебного следователя. Содержавшиеся в ней записи представляли собой сокращенные наименования или чьи-то имена, против которых стояли даты и цифры.
«Прямо-таки гроссбух счетовода», – с разочарованным видом хотел было закрыть тетрадку Сергей, когда, пробежав внимательным взглядом записанное за сентябрь, наткнулся на следующую аббревиатуру. «Жл. Бр. Воскр. 15 сентября». «Бр. может и есть та самая брошь княжны? Ведь Князь ее слямзил в день парусных гонок, инако в воскресенье 15 сентября. Но что тогда означает Жл.?» – недоумевал Чаров.
В блокноте Журавского, кой он проглядел в Сыскной полиции, картина была схожая. Аббревиатуры и даты. «А вот и тот, кого Князь собирался встретить на Николаевском вокзале! «Инок Тать. Ник. вок. Вт. 24 сентября». «Тать это же вор. Так их называли во времена Грозного и царя Алексея Михайловича. Но здесь «Тать.» прописано с точкой, стало быть, сокращение. И, возможно, от имени Татьяна. А ежели допустить, что «Инок» это инокиня, тогда инокиня Татьяна не дождалась Князя на перроне Николаевского вокзала во вторник 24 сентября. Только отчего после слова «инок» точка не проставлена? По торопливости ли?» – задумчиво вздохнув, Чаров вернул блокнот полицейскому чиновнику.
Глава 7. Шерше ля фам
Коридорный не сказал ничего нового, зато швейцар «Знаменской» хорошо запомнил внешний облик пожилой особы, явившейся в гостиницу с Журавским.
– Лица белого, волосы седые из-под шляпки выбивались, нос слегка вздернут, а глаза голубые, веселые, сразу и не признаешь, что старушка.
– А вдруг та дама и взаправду не старушка? – бросил наудачу судебный следователь.
– Не старушка, да как же-с? – недоуменно протянул швейцар и задумался. – Волосы седые… да и сама вся в черном-с, а вот лицо, пожалуй, не старое, без морщин-с, гладкое. Когда дверь-то им открывал, ветерок-с вуальку с лица-то ее приподнял-с, я и подметил, что не тово-с… – окончательно запутался он.
– Иными словами, тебе показалось, что бывшая при том господине дама не так стара, как желала выглядеть? – ухватился за его признание Чаров.
– Пожалуй, так-с. Да и хромала-с она как-то странно, – с озадаченным видом вспоминал швейцар.
– Не натурально, что ли? – подсказал судебный следователь.
– Точно так-с, не натурально!
– А как выходила та дама, не припомнишь?
– Затрудняюсь, – растерянно покачал головою швейцар.
Вернувшись на Литейный в присутствие,
