В контрнаступление северный фас Восточного фронта перешел сам в устье реки Ныси, нагло по льду на глазах у обороняющих Щеттинпорт вражеских войск, но за пределами дальности огня их пушек. И на правом берегу реки огемская пехота соединилась с удетскими конниками Бьеркфорта, которые к тому времени уничтожили все мелкие гарнизоны царцев по деревням на морском побережье и вышли к устью самой Ныси.
Щеттинпорт сел в полную блокаду. Теперь всё, даже самые мелочи, приходилось возить в него морем, что в условиях тотального разрушения портового хозяйства воздушными бомбардировками далеко не сахар. Все сухопутные тропочки – трудно назвать их полноценными дорогами – были полностью перекрыты имперскими войсками.
Отбить захваченный плацдарм царские войска пытались, но как-то вяло. Пользуясь этим обстоятельством, плацдарм на правом берегу постоянно расширялся. И пока лед на реке был крепок, перебросили туда полторы дивизии с приданной артиллерией и пулеметами. А конников вывели на свой берег – лошади много фуража требовали и на плацдарме их не прокормить. К ледоходу успели насытить войска плацдарма главным – едой и патронами, с запасом на весь период ледохода. К тому же Плотто наладил «воздушный мост», сбрасывая с дирижаблей в мягких тюках все необходимое солдатам с малых высот и попутно отгоняя от берега вражеские корабли, которые пытались обстреливать плацдарм тяжелыми «чемоданами» своих чудовищных орудий. Страху такие обстрелы наводили много, но эффекта было мало. Из пушки по воробьям…
Воздухоплаватели прославлялись в газетах не меньше конников. Один я сидел в отставке как сыч на горе́, мучась черной завистью. Хотя куда мне еще больше славы и регалий. Дайте лучше деньгами – мне на тракторный завод не хватает.
С левого берега плацдарм прикрывали орудия особого могущества. Для корректировки огня впервые в мире протянули телефонный провод по дну реки, запаяв его в свинцовую трубу. Как его умудрились протянуть подо льдом, подробностей в прессе не было.
Морской порт в Щеттине бомбили регулярно всю зиму всеми оставшимися силами воздушной эскадры Плотто. И настолько интенсивно, что запас старых снарядов для переделки в авиабомбы к весне кончился. Плотто отписал мне, чтобы я как можно скорее предоставил ему свой проект новых бомб, хотя сам же констатировал, что портового и складского хозяйства в осажденном городе не осталось. Но война объект для бомбежки всегда найдет. Сделал и выслал патент, который, однако, в имперском комитете перевели в категорию рационализации воздушного снаряда Плотто. Теперь на дирижаблях появились нормальные авиабомбы по 350–400 килограммов, начиненные промышленной взрывчаткой, которую нельзя применить в артиллерии.
В Щеттинпорте стал ощущаться недостаток продовольствия, о чем сообщали, как я догадался, прикормленные Моласом контрабандисты. И вот тогда командарм Аршфорт объявил для мирных горожан гуманитарный коридор. Что было с имперской стороны распиарено во всей мировой прессе вместе с обвинениями против островитян, что те держат мирных жителей живым щитом в заложниках, стреляя в противника из-под юбок удерживаемых женщин. Мир взорвался негодованием. Даже на самих Соленых островах начали презирать военных, даже проститутки забастовали и стали отказывать королевским солдатам в своей продажной любви за любые деньги.
В ставке Аршфорта пул корреспондентов нейтральных стран давно уже прописался на постоянной основе. Иностранных журналистов усиленно опекали особо выделенные офицеры службы второго квартирмейстера, кормили-поили, развлекали, возили в интересующие их места, предоставили хорошо оборудованную фотолабораторию с грамотным персоналом и сделали их если не друзьями, то славными приятелями, искренне симпатизирующими гостеприимным огемцам.
После третьей такой массированной кампании в мировой прессе островитяне сдулись, и жителей Щеттинпорта стали выпускать из города. Потому как публично возмутился союзниками даже царь, который вдруг вспомнил, что в городе проживают вроде как его подданные.
Осада вошла в новую фазу. Со дня на день все ждали штурма. Только генерал Аршфорт хранил по этому поводу молчание.
На Западном фронте по-прежнему без перемен. По обе стороны фронта генералы продолжали гнать солдат на убой под пулеметы на проволоку, но фронт свою конфигурацию так и не изменил с прошлого года.
Дошло до того, что республиканцы в феврале предприняли генеральное наступление шириной фронта восемьдесят девять километров разом, но как всегда, размазав все силы равномерно по всей линии. Причем двинули в атаку все свои силы, не оставив никакого стратегического резерва. Прям как Тухачевский в Польше. Похоже, попытались скопировать наше осеннее наступление на Восточном фронте, но военные аналитики у республики оказались слабы.
Имперскую оборону к тому времени успели насытить пулеметами всех конструкций из среднего расчета две единицы на километр фронта. Плюс были сформированы подвижные пулеметные батальоны резерва командования. Этого оказалось достаточно, чтобы, истребив половину атакующих на проволоке, заставить республиканскую пехоту откатиться на старые позиции.
Если верить газетам, то республика потеряла в этом наступлении до ста шестидесяти тысяч солдат и офицеров. За два дня. Надо думать, психиатры приняли в свои заботливые руки новых сошедших с ума имперских пулеметчиков.
Позиционный тупик завис в высшей своей точке, как Молох, перемалывая во все возрастающих количествах людские и материальные ресурсы.
Генеральный штаб империи, когда ему тыкали в нос успехами Восточного фронта, неизменно отвечал, что республиканцы не царцы. Полками в плен не сдаются. А подумать над тем, что полк, если его не окружить и не оставить без снабжения, редко у кого будет сдаваться в полном составе. Просто отойдет. Пусть даже бросив все тяжелое вооружение. Косность мышления имперских генштабистов поражала. Если бы не подобная косность у штабистов врага, то…
К нам в Рецию не только нагнали пленных зимних царцев, но и вывели на переформирование удетскую кавалерийскую дивизию, которая их конвоировала.
Надо ли говорить, что свежеиспеченный имперский рыцарь и генерал-лейтенант кавалерии Бьеркфорт был этим страшно недоволен. Еще бы… предписано сменить в тылу отогузов на охране пленных. Его прославленной дивизии! Граф просто рвал и метал.
Отогузов отправляют на фронт, ибо не фига в тылу окапываться… А герои-кавалеристы получают заслуженный отдых. Официально в документах это называлось ротацией и обосновывалось необходимостью восстановления сил удетским конникам после предельных для организма испытаний зимним рейдом по лесам и болотам. Но меня несколько насторожило, потому как это уже не первый случай отзыва с Восточного фронта самых прославленных и боеспособных соединений.
Столкнулся я с генералом Бьеркфортом в герцогском дворце, где он представлялся Ремидию по поводу нового назначения.
Раз в месяц проводился такой публичный раут, требующий присутствия всех придворных. Обычно мне удавалось от подобных мероприятий сачковать, и герцог особо не настаивал на моем обязательном присутствии, но… В тот день еще и представлялись Ремидию, будучи во Втуце проездом в имперскую столицу, послы винетского герцога – граф Моска и мессир Ова. А это уже совсем другое дело.
Моска – сухой старик с совершенно лысой головой, лишь с редким седым пушком за ушами, но подвижный, как юноша. А взгляд как у карточного шулера. Никак что-то выхмурять у императора едет. Союзничек новоявленный…
Ова – полная ему противоположность: молодой, чернявый, кудрявый, кареглазый, подбородок синий от слегка проступившей щетины, хотя зуб дам, что брился он не позже сегодняшнего утра. На вид увалень увальнем. Но, как мне кажется, первое впечатление об этом человеке обманчиво. Дураков послами не отправляют. А этот еще и крупным коммерсантом на родине числится.
Я старался, как всегда на таких мероприятиях, в укромном уголочке прикинуться ветошью. Ну, так… золотом расшитой ветошью…
