Выйдя из сада, где она выращивала лекарственные травы, Эдлин оказалась в монастырском дворе, где располагались все необходимые постройки. Отсюда хорошо были видны кельи монахинь, монастырская больница, амбары и жилье для мирских гостей, где обитала и она. В центре стоял храм, который торжественно возвышался, стремясь шпилем в небеса, объединяя все сущее под своей божественной сенью.
Стадо монастырских овец мирно щипало траву у больших каменных ступеней, ведущих к кладбищу, и одна не очень знатного происхождения монахиня кормила кухонными отбросами трех хрюкающих свиней. Здесь ничто не напоминало об ужасах и кровавых жестокостях постоянно идущих войн. Бароны сражались против принца, они сражались друг с другом, они делили земли и замки, топча и разрушая, сжигая и убивая. Война стала плотью и кровью, она стала жизнью мужчин. Эдлин всегда помнила об этом и не желала смиряться с происходящим.
По другую сторону церкви — через дорогу — на своей собственной небольшой территории, хотя и в подчинении Истбернского монастыря, жили и работали монахи. Монахини занимались знатными странниками и больными, монахи — бродягами и прокаженными. Каждый занимался своим делом.
Каждый, за исключением Эдлин.. Чтобы понимать это, она не нуждалась в указаниях леди Бланш. Она чувствовала это каждый день, и когда она пересекала площадь, ей внезапно захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно — пусть это и чистое безрассудство. Она слишком долго была хозяйкой в своем собственном доме, чтобы так легко привыкнуть жить под чьим-либо руководством, несмотря на…
— Леди Эдлин!
Эдлин стремительно повернулась на звук любимого голоса.
— Вы были где-то так далеко. — Настоятельница монастыря взяла Эдлин под руку и повела ее в сторону больницы. — Вам не хотелось бы вернуться к нам? Мы весьма ценим ваш здравый смысл. — Она говорила мягко, почти нежно, стремясь заглушить ту боль, что вечно терзала леди Эдлин.
Леди Корлисс улыбнулась, и нахлынувшее чувство вины затопило сознание Эдлин. Настоятельница не заслуживает такого предательства. Эта леди, такая почтенная, такая царственная особа, всегда приходила на помощь Эдлин, когда та нуждалась в ней, никогда ни единым словом не обижала ее, всегда отзывалась о ее не столь уж глубоких знаниях с таким неподдельным восхищением, что тоска, грызущая ее душу, затихала.
— Дорогая, вы выглядите такой взволнованной. Я могу вам чем-нибудь помочь?
«Да, да! — хотелось закричать Эдлин. — Скажите мне, что мне делать с раненым рыцарем, с его жутким прислужником, с самой собой?! Что мне делать, леди Корлисс?» Но ничего подобного она, разумеется, не произнесла.
— Если вы переживаете из-за того, что отказались дать леди Бланш опийный сироп, то ради Бога оставьте это. Вы были абсолютно правы, я так ей и сказала, когда она позволила себе прийти ко мне жаловаться.
Наклонив голову, леди Корлисс внимательно посмотрела на Эдлин из-под седых бровей.
— Я знаю, вы думаете, что я не вижу, как леди Бланш обращается с вами. Напрасно. Я знаю и принимаю определенные меры, чтобы исправить это. Конечно, она не прислушивается к моим замечаниям и клянется, что докажет, сколь вероломны вы на самом деле. Но я сказала ей, что леди Эдлин — невинная душа, которую очень обидели, и не следует добавлять ей горя.
По мере того как мать-настоятельница говорила все это, чувство вины Эдлин становилось все нестерпимее.
— Не такая уж я невинная, — пробормотала она, впрочем, едва слышно.
— Ваши незначительные грехи, которые есть у любого человека, не могут служить оправданием той несправедливости, которой вас подвергли недостойные люди. — Подняв руку, леди Корлисс указала в сторону церкви. — Конечно, кто я такая, чтобы судить? Я постоянно молюсь о том, чтобы вам было легче нести тяжелый крест судьбы вашей, чтобы миру открылась правда о вашей доброте и честности. Я еще увижу, как благоволение Господа нашего снизойдет на вас. Ничто не поддержит нас так, как молитва и непоколебимая вера.
Леди Корлисс начала молиться, и Эдлин стала молиться вместе с ней. Под воздействием молитвы ее мысленному взору предстал раненый рыцарь в хранилище. Она поклялась ничего не рассказывать, но леди Корлисс руководила двадцатью двумя монахинями знатного происхождения и их слугами, удачно используя дипломатию и проницательность. Она опытна, честна и великодушна. Что в том дурного, если она расскажет ей все? Эдлин очень захотелось сделать это. Какой груз снимется с ее совести, какое облегчение это принесет ей!
— Что, если… что если на самом деле я великая грешница? Тогда Божья немилость падет на головы всех обитателей монастыря? — Эдлин ждала ответа, затаив дыхание.
— Леди Эдлин, вы же не ребенок. Пути Господни неисповедимы. Он дает одним и отнимает у других. Почему это происходит, нам, смертным, понять не дано. Однако, если хорошенько помолиться, Господь иногда посылает нам радость постичь промысел Божий. — Удовлетворенно улыбнувшись, леди Корлисс добавила: — Подумайте сами. Когда умер лорд Джэггер, да будет ему земля пухом, денежные поступления, на которые вы основали монастырь и опекали его первое время, внезапно прекратились. И нам пришлось доказывать самим себе, что мы в состоянии обеспечить себя едой, одеждой и лекарствами. И милостью Божьей нам это удалось. То, что произошло с вами, это трагедия, но для нас это оказалось приятным откровением. — Она сжала руку Эдлин. — Вы увидите, что ни делается, все к лучшему. Верьте, все мы в руках Господних!
Эдлин задумчиво наклонила голову и стала разравнивать ногой грунт на дорожке, и без того гладкой.
— Но это не совсем то, что вы думаете.
— Вам не станет легче, если вы поделитесь со мной своей тайной?
— Я поклялась, и это не моя тайна.
— Тогда вы должны поступать так, как сами считаете нужным. Вы человек совести. И, я уверена, сделаете правильный выбор. — Они дошли до дверей больницы, и леди Корлисс сказала: — Довольно об этом. Что вы собираетесь делать дальше?
«То, что считаю правильным», — подумала Эдлин и, слегка запнувшись, произнесла:
— Мне нужна… рубаха.
— Какая рубаха? — без особого удивления спросила настоятельница.
— Обычная, в которые мы одеваем больных. Леди Корлисс не колебалась ни секунды.
— Подождите здесь. — Она исчезла в больнице и через некоторое время вернулась, держа в руках что-то вроде балахона из грубой ткани. — Вот, получайте. А теперь идите, и да поможет вам Бог.
Эдлин отправилась обратно через монастырскую площадь. На секунду она обернулась и увидела, как леди Корлисс медленно шла в сторону церкви.
— Она опять станет молиться за меня, — прошептала Эдлин. Наверное, она должна была бы почувствовать еще большую вину, но молитва настоятельницы как бы очищала душу Эдлин, а сказанные в конце разговора слова требовали действий.
