class="p1">Наконец, недавняя книга В. С. Земцова без обиняков провозгласила: «Давно назрела необходимость по-иному подойти к оценке роли партизанского движения и их вожаков на Дальнем Востоке… сказать о многих негативных явлениях, связанных с преувеличением их места в защите буфера, зачастую соседствующих с открытым неповиновением власти, командованию НРА, иждивенчеством, проявлением бесчинств к местному населению и махрового бандитизма»[139]. Книга Земцова написана на редкость безграмотно, с массой ошибок и чисто партийно-советским языком. Однако насыщена она такими яркими архивными документами, благодаря которым не умеющий связать двух слов военный историк в ряде оценок выглядит гораздо прогрессивнее, чем его профессиональные дальневосточные коллеги вроде Б. И. Мухачёва и Ю. Н. Ципкина, и идет при освещении ситуации в ДВР куда дальше этих известных исследователей.
Важным представляется появление книги Ю. П. Соловьёва об истинном облике РККА[140]. В ней рассказано о принципе отрицательного отбора военных кадров в пробольшевистские вооруженные формирования – для создания армии карателей, которой, в целях осуществления мести, официально позволялись «общепринятые для красноармейцев сценарии ареста, грабежа, мародерства, убийства, погрома». Показано также, что и в 1919, и в 1920 годах все эти навыки были вполне актуальны для «регулярных» красноармейцев, которые свой устоявшийся поведенческий инструментарий «обратили против самих большевиков, оставшись при этом по образу действий и мировоззренчески все теми же красными карателями»[141].
В исследованиях общего характера проблематика партизанского насилия проработана весьма поверхностно. В. Л. Телицын в монографии о крестьянском бунте, доказав, что это бунтарство не сводилось к классовой борьбе, а было результатом переплетения рационального восприятия событий с многообразными иррациональными мотивами, уделил партизанщине периода белой власти минимальное внимание[142]. В. П. Булдаков в «Красной смуте» дал ценный документальный материал о краснопартизанских бесчинствах[143]. Также он плодотворно исследовал феномен революции в парадигме «красной смуты», выдвигая концепцию буйства черни, затопляющей левым экстремизмом всё и вся. Автор выделяет иррациональные причины варварски жестокого поведения людей, в связи с чем, по его определению, «в данной работе на передний план выступают эмоции, иллюзии, поверья, страсти». В интересующей нас партизанщине хорошо видно то «буйство „коллективного бессознательного“», которое ряд западных исследователей и В. П. Булдаков наблюдают в русской революции, выводя на первый план особое, болезненное состояние психики и ментальности больших масс людей. Булдаков проницательно отмечает, что если «на Западе преходящий психоз толпы означал возвращение пришедших в себя бунтарей к индивидуальному началу, то в „красной смуте“ он был возвращением к традиционной патриархальной общине, которая сама квазитолпа»[144]. Предпосылки стихийного террора, его применение в годы Гражданской войны описаны автором на внушительном, в том числе архивном, материале.
Ряд интересных, современно выглядящих положений о партизанщине периода Гражданской войны изложили в своих новейших статьях и монографиях О. М. Морозова[145] и А. В. Посадский[146]. Темы революционного подполья и террора, психологии белых и красных новаторски представлены в яркой монографии Т. Ф. Ермоленко и О. М. Морозовой «Погоны и будёновки: Гражданская война глазами белых офицеров и красноармейцев»[147], опирающейся на богатый архивный материал и затронувшей эпизоды, относящиеся к Сибирскому региону.
В рамках крупного исследовательского проекта А. В. Посадского «Народные вожаки 1918–1922 годов» журнал «Клио» опубликовал материалы заочного круглого стола, в котором 26 авторов представили мнения относительно способов исследования и возможностей интерпретации той весьма неоднородной и отличающейся по регионам среды, которую образовали вожди атаманского типа – люди, выдвинувшиеся снизу в условиях Гражданской войны и сумевшие возглавить пореволюционные массы[148]. Отметим, что вожди атаманского типа при демонстрации лояльности очень активно использовались до середины 30‐х годов в сфере спецслужб, где были востребованы волевые личности с организаторскими способностями, имевшие боевой опыт и сноровку в истреблении врагов режима.
Последние обобщающие работы о сибирской партизанщине достаточно определенно, но кратко говорят о ее деструктивном начале. Так, Н. С. Ларьков отмечает: «Стихийный крестьянский анархизм содержал в себе элементы отрицания всякой власти вообще, нередко выливался в акты самосудов, бессмысленных разрушений, грабежей, а иногда и настоящих погромов. <…> Немалый вклад в усиление стихийности, в дезорганизацию партизанского движения вносили деклассированные и уголовные элементы»[149]. В новейшей коллективной монографии о крестьянском протесте периода революции и Гражданской войны можно видеть заметное количество фактического материала по партизанскому террору, нередко осмысляемому, впрочем, в традиционном ключе[150]. Наиболее серьезный критический материал о партизанских бесчинствах дан А. Н. Ермолаевым и И. Ю. Усковым в новейшей трехтомной «Истории Кузбасса»[151].
Характерно, что Г. И. Хипхенов, недавно опубликовавший ценные работы по красногвардейцам и партизанам Восточной Сибири[152], включая подробное исследование о Гражданской войне на территории Иркутской губернии в 1918 году[153], заявил, что нельзя называть уголовниками бывших преступников, поступивших в красные отряды. С его точки зрения, людей из преступного мира в красногвардейских отрядах было немного и они вели себя подобно остальным бойцам. Автор же настоящей книги уверен, что отбывшие сроки по уголовным делам обычно вели себя, как и полагается криминалу – восприняв субкультуру преступного мира и распространяя ее. Также Хипхенов без должных оснований заявляет, что в 1918 году «красного террора как такового в Сибири не было»[154].
Историки Казахстана мало уделяют внимания и партизанщине (которой больше сочувствуют), и особенно колчаковскому режиму, видя в последнем лишь насилие «белых» колонизаторов, полностью чуждых аборигенному населению. Очень слабые познания продемонстрированы в сборнике о Гражданской войне в Восточном Казахстане. Так, при кратком описании неповиновения красным властям командира партизанского корпуса М. С. Козыря даже не упоминается его фамилия, зато сказано, чем это выступление было неправильным: «Антисоветские элементы пытались нарушить нормальное течение хозяйственной жизни». Впрочем, и сумбурно-разрушительная политика первых месяцев советской власти характеризуется с абсолютно традиционных позиций: «Однако мирная созидательная работа была прервана начавшейся гражданской войной и захватом Восточного Казахстана белогвардейскими войсками»[155].
Западные исследователи нечасто обращались к истории красных партизан востока России, порой характеризуя их деятельность как обычные «сельские беспорядки»[156] (но и упоминая, например, бесчинства Я. И. Тряпицына, как Дж. Стефан[157]). Заслуживает внимания исследование Дж. Бишера, который, опираясь на обширную мемуаристику и архивы военных властей США, подробно описал деятельность забайкальской и дальневосточной атаманщины, власть которой представляла собой как хаотическое месиво клептократии и садизма, так и попытку строить новую Россию: атаман Г. М. Семёнов «понимал, что на карту поставлено спасение демократической России, а не просто примитивное возмездие»[158]. Одновременно Бишер дал материал и по красному террору, включая партизанский.
Один из историков недавно отметил угасание интереса к партизанской
