К югу от Биржи – квартал Ле Сантье. Это тот квартал, который, находясь в Париже, более других напоминает Сити в Лондоне. Здесь в старых домах столетние династии продают ткани или превращают их в одежду; здесь также группируются все виды товаров, связанные с производством одежды: позументы, пуговицы, нитки, блестки. Большие здания на улице Реомюр соответствуют требованиям активной парижской торговли. Поэт Парижа, Жюль Ромен, хорошо сказал об улице Реомюр: «Шум улицы Реомюр. Самое название ее похоже на пение колес и стен, на сотрясение домов, на вибрацию бетона под асфальтом, на гудение подземных поездов, на шорох людской толпы между туманным воздухом и каменными громадами. Улица поистине столичная. Русло, прорытое рекой новых людей. Еще не совсем взошел XX век над двумя колокольнями вдали. Но уже лежат его отблески на лицах у прохожих, отражаются в стеклах больших конторских зданий. Уже услужливо действует его въедливый дух. Он еще не командует во всеуслышание. Но рука его узнается повсюду. Он по-своему располагает толпу, быстро переделывает витрину. Рука века проникает в глубь конторских помещений, где лампы всегда зажжены. Это она стучит на пишущих машинках и, роясь в задних комнатах лавок, вырывает из них сумрак точно сорную траву…» 16*
И, наконец, если с Бульваров через Монмартр вы направитесь к юго-востоку, то попадете в обстановку другого романа Золя – «Чрево Парижа»; Центральный рынок, как и Биржа, мало изменился со времен Ругон-Маккаров.
![]()
В квартале Центрального рынка
Предместья и Пер-Лашез
До XIX века Париж был городом, где разные классы общества переплелись между собой. Дома бедняков окружали особняки знатных господ. Было ли так лучше? Я думаю – да. Вредно делить нацию на два народа из-за слишком различных привычек. Как бы то ни было, вторжение барона Османна, содействовавшее постройке в центре Парижа буржуазных домов с высокой арендной платой, оттеснило рабочих, служащих и мелких чиновников на окраины. Бельвиль, Менильмонтан, Ла Виллетт сейчас уже больше, чем обыкновенные кварталы. Сейчас это густо населенные города, и у каждого свои характерные особенности. «Менильмюш» – родина Мориса Шевалье; это, разумеется, Париж, и для тысяч парижан здесь самая сущность Парижа (то, что называют акцентом Парижа, этот акцент «париго», который соответствует лондонскому «кокни», вы услышите в Бельвиле, в Шаронне). Но этот подлинный Париж более похож на любой бульвар большого индустриального города, чем на Елисейские поля.
По мере удаления от центра к предместьям городской пейзаж постепенно преобразовывается, причем границы его едва ощутимы. Облицованная камнем земляная насыпь в центре бульвара Клиши уже обсажена деревьями. Но здесь мы уже на Монмартре, у которого свой характер, и мы поговорим о нем позже. А дальше метро вдруг вырывается из-под земли и по эстакаде продолжает свой путь наземной железной дорогой, что придает бульвару де ла Шапель вид нью-йоркской Третьей авеню. На шоссе реже встречаются роскошные автомобили; витрины магазинов носят более утилитарный характер. Один торговец мебелью написал на вывеске «Стойкая мебель», и было непонятно, демонстрирует ли он свое мужество во время оккупации или прочность своих стульев. Почти не встречаются большие гаражи. «Все для велосипеда» – возвещает вывеска в Бельвиле… Бульвар Менильмонтан… И вот цель нашей новой прогулки: кладбище Пер-Лашез. Я хотел, чтобы вы посетили его, потому что «человечество скорей состоит из мертвых, чем из живых» и потому что здесь вы найдете весьма значительную часть недавнего прошлого Парижа. Вы не пожалеете об этом паломничестве. Как хорошо размышлять на могиле поэта или музыканта, который был любим, или убедиться в том, что шести футов земли достаточно, чтобы вместить все, что осталось от военачальника, заставлявшего дрожать континенты. Это кладбище, несмотря на его название, данное по имени отца-иезуита, духовника Людовика XIV,- по существу императорское и романтическое, но к нему прикоснулась и Третья республика. Потому что после смерти отца Лашеза, которому король дал землю, этот холм (именуемый в то время Мон-Луи) возвратился в орден иезуитов. И только в 1804 году мсье Фрошо, префект Сены, создал здесь обширное кладбище. За исключением Мольера и Лафонтена, чей прах с запозданием перенесен в это место, первые великие имена на кладбище Пер- Лашез принадлежат солдатам Империи (Нею, Мюрату, Сюше), таким юристам, как Камбасерес и Дону, а также хирургу императора – де Ларрею.
Но не на их могилы я хотел бы вас проводить. Взгляните, налево от главной аллеи – могила Мюссе, которого вы заслуженно любите. Мода к нему враждебна; она пройдет, Мюссе останется. Его памятник подавляют соседние, более поздние. И только бюст вызывает в памяти изящную и тонкую голову, которую любило столько женщин.
«Дорогие друзья, когда я умру,
Посадите иву на моей могиле…»
Дорогие друзья посадили иву, но она не разрослась. Жалкий куст, но так ли это важно, если тень его легла на землю, где спят Октав и Келио? Позади Мюссе – его сестра Эрмини. Так закончилась жизнь Дон-Жуана – в семье.
![]()
Пер-Лашез
![]()
Клод Моне. Бульвар Капуцинок. 1873
Недалеко от Мюссе – Россини. Пер-Лашез-это хранилище музыкантов. Вот Бойельдье («Белая дама»,- говорит сторож,- он родился в Руане…»); Обер («Немая из Портичи»,- продолжает сторож,- он родился в Кане…»); Гретри, Бизе, Керубини, Меюль и, наконец, Шопен. Постоим здесь. Шопен – ваш друг и, должно быть, друг многих сердец, ведь на могиле свежие фиалки («Это по случаю столетия,- объясняет сторож,- обычно у него цветов не больше, чем у других…»). Бедный Шопен! Его памятник сооружен отвратительным Клезенже, этим «мраморщиком», который отравил жизнь Жорж Санд и навязал поэтической памяти умершего композитора эту фигуру жирной, грудастой, некрасивой женщины.
Теперь пройдем к Бальзаку («Великий французский романист,- говорит сторож.- Он родился в Туре… одна из его книг – известная «Евгения Гранде»… Столетие в этом году…»). Вместе с Бальзаком похоронены не только иностранка, ставшая госпожей де Бальзак, но также и ее дочь и зять, граф и графиня Жорж Мнишек. Семейное сборище.
Оскар Уайльд слишком далеко, в 89-м отделении: мы не пойдем к нему. Но мы поклонимся двум другим друзьям: Мари д'Агу («1805-1876,- дает сведения сторож.- Она была любовницей Листа, его у нас нет…») и Жюльетта Адам («1836-1936,- дополняет сторож.- Единственная писательница, у которой столетняя годовщина совпадает с Фонтенелем»), Эдмон Адам с большими свисающими усами возвышается над этой супружеской могилой («Он был сенатором,- докладывает нам сторож,- и играл роль в революции 48-го года так же, как и этот Ледрю-Роллен, вот его бюст…»). Но мы уже среди политических деятелей, и сторож показывает могилы президентов Республики: «Эта большая часовня, здесь мсье Тьер…». Какой гигантский мавзолей для такого маленького человека! При его жизни говорили, что придет день – и его статуя будет установлена на Вандомской колонне между ног императора. Вдова была дальновиднее. Вот Феликс Фор. «Он умер при таинственных обстоятельствах»,- язвительно объясняет сторож. И Казимир Перье – о нем сторож ничего не говорит.
Затем актрисы: мадемуазель Марс, Рашель, Аделина Патти. Художники: Жерико, Делакруа, Давид, Энгр, Гро. Скульпторы: Прадье, Давид д'Анже. У Энгра и Делакруа сторож безмолвен, но у памятника Шенавару говорит, не умолкая: «Великий художник, который задумал пересказать всю историю человечества. На его памятнике вы видите эскиз истории в барельефах. Вот, к примеру, Возрождение – Джоконда позирует Леонардо да Винчи. Скульптура так выразительна, что вы узнаете,- добавляет сторож,- эту улыбку, которую, неизвестно почему, называют загадочной…»
