уже трещали. Он представил, насколько мог, Кувуклию целиком, представлял мнимую дверь перед собой… но искры летели из глаз, и он не мог целиком, даже в уме, произнести фразу. Собрав, наконец, последний оставшийся в лёгких воздух и чувствуя, что вот-вот отключится, сквозь зубы, безумным рыком загнанного зверя он проскрежетал: «сан-сааа-саад-хаши». И дрогнули вновь стены часовни; камни провалились за ним, и в стене образовалось нечто вроде прохода. Его выдавили туда, но и с той стороны тотчас навалились тела, и последнее, что почувствовал Анатолий – резкую боль в груди от ломающихся, как сухая солома, рёбер…
Яркий белый свет взрезал тьму. Взгляд его более ничто не застилало. Он ощутил своё тело, точно оно было верёвочным и без всяких мышц, однако понимал, что не умер, раз ещё может чувствовать его хотя бы так. И дикий крик, который он не сумел издать там, вырвался из него теперь и растворился в стенах непонятной, белесой комнаты, где он лежал на кровати и в каких-то проводках. Послышался хорошо знакомый – до отвращения, до безумного отвращения! – звук отворяемой двери, и перед взором возникла женщина в белой медицинской шапочке; на лице её читалась радость.
– Очнулись? Очнулись! Лежите тихо, я за врачом! – Скомандовала она и исчезла.
Перепуганный Анатолий, совершенно не понимая, что с ним происходит, даже исполнил её приказ и замер, как ему велели. Он осмотрелся, с трудом ворочая головой – очертания комнаты, где он находился, очень напоминали больничную палату, да и куча приборов рядом с ним подтверждали эту гипотезу. Однако что он тут делает, было неясно. Его, вероятно, смогли вытащить оттуда… но как? По ощущениям он должен был превратиться в размазанные по камням кровавые останки, которые даже нельзя было бы отскрести, не то что опознать. Но тут вошёл врач с той же медсестрой, участливо улыбнулся, проверил показания приборов и вежливо спросил:
– Ну, как вы себя чувствуете?
– Как… как меня вытащили? – Прохрипел Анатолий, голос плохо его слушался.
– Ну… ремонтники исправили лифт, и вас вынесли на носилках.
– Что?.. какой лифт?..
– Тот, в котором вы упали, ударившись головой.
Это известие чуть не вернуло Анатолия обратно в забытье. Ему показалось, что он падает, хотя он и так лежал.
–Упал… какое сейчас число?
– Пятнадцатое сентября.
– А год?
– Всё тот же, – добродушно улыбнулся врач одними губами, – не переживайте: вы пролежали здесь всего месяц. Это совсем немного, учитывая, что другие лежат годами.
– Я был в коме?
– Что-то вроде этого.
– А… как же Иерусалим?
– В смысле?
– Я был там… был же… в храме… меня задавила толпа…
– Если вы и были там, то уж точно не в последнем месяце.
Врач ещё раз улыбнулся губами, наблюдая полное недоумение лицо своего пациента.
– Ну, приходите в себя, не буду вам мешать. Это ничего: другим и не такое чудилось. Сестра принесёт всё необходимое, а я зайду ещё вечером.
Он отдал сестре какие-то указания по медицинский части, и удалился. Та опять склонилась над ним – медсестра Тамара, как прочёл он на бейдже; с мягким, покладистым лицом и добрыми, часто улыбающимися глазами; с гладкой кожей и лёгким запахом чего-то сладкого – и проговорила, поправляя ему подушку, чтобы голова была повыше:
– Полежите пока так, я сейчас принесу некоторые препараты. Вам нужно отдыхать; восстановление после комы небыстрое. Но всё позади: раз вы очнулись, то точно выздоровеете!
Медсестра расползлась в улыбке, и Анатолия вжало в пастель: на добродушном лице её немыслимым контрастом выделились ровные, аккуратные, чистые… совершенно чёрные зубы.
– Не смотрите на меня так, я не приведение! – Хихикнула она и вышла.
«Не может быть, – вертелось в голове его, – всё это… как же, так много всего, и сон? А смех, разочарование, страх, боль – настоящая, очень сильная – разве бывает… Это сон! Это сейчас сон!». Он попробовал приподняться, но верёвочное тело не слушалось – ноги и руки бессильно задрожали. Однако те волшебные слова были выжжены в его голове, и тлели, как сухой мох. Уставившись на дверь палаты, он произнёс: «сан-сааа-саад-хаши», но ничего не произошло. Он повторял снова и снова, но дверь не двигалась. Потом она всё-таки открылась, но сердце Анатолия упало так же быстро, как и возрадовалось, и падение его было несоизмеримо робкой надежде: вошла Тамара со шприцами и капельницами. Заметив слёзы в его глазах, она сказала:
– Ну, вам радоваться надо. Поправитесь, никуда не денетесь. Молодой ещё, живи да радуйся! За неделю на ноги поставим, вот увидишь.
Сделав пару уколов и поставив капельницу, она опять ушла, блеснув декадансной улыбкой. Она взяла ещё и кровь на анализ, и пока она держала шприц у его вены, Анатолий видел, как тот наполняется чёрной вязкой жидкостью.
Смятению его не было предела. Нутро металось в его жалком теле, как запертый в клетке хищный зверь, всю жизнь провёдший на свободе. Снова и снова он твердил те слова, уже переставая понимать их суть, так что они, как и любое слово, если долго повторять его, превратились в бессмыслицу; он шептал их уже бессознательно, ничего не видя и не слыша, и лишь чувствуя мокрую от слёз подушку под затылком.
Невероятным усилием воли заставил он себя двигаться. Может, конечно, помогли и капельницы; но едва стемнело и в коридорах стихло, он свалился с кровати и пополз к двери. «Это неправильная дверь. Это просто такая дверь… все другие откроются. Что… Что это?!» – рядом с дверью на полу красовались три белых царапины. В это время внезапная вспышка осветила окна снаружи, удар грома содрогнул стёкла, и по зданию прокатился гул. «Оно! Да, снова!» – обрадовался он, но царапины смутили его. Он потрогал их рукой – шершавые и сухие, как бы с бетонной крошкой. Но пол здесь был линолеумный! «Если они там, значит, так тому и быть» – твёрдо решил он. Дотянувшись до ручки, он кое-как выполз в коридор, и – это просто чудо – почти напротив его палаты были двери лифта. И снова под ними на полу – царапины. Значит, ему сюда. Он подполз к ним, и по цифре рядом со створками не без удивления обнаружил, что он на последнем, 22-м этаже. Странно, он не припоминал в своём городе столь высоких больниц… а снаружи уже бушевала буря, и по коридору гулял, свистя в дверных щелях, сквозняк. Он нажал кнопку – загудели двигатели лифта, и через минуту он уже был в просторной, отделанной стальными панелями кабине. Не понимая, зачем он это делает и куда вообще едет, он нажал первый
