меня!
— Долго добирался? Ну, уважил, спасибо! — только и сказал он сыну. Безо всяких вопросов о числах, какими пытал меня, каждое утро знакомясь со мною заново.
Опешив от столь неожиданной манеры знакомства, сын немного напрягся, но губы его упрямо скривились — по старой привычке сопротивляться любому напору извне. Заметив это, Профессор стянул с моего сына кепку с эмблемой «Тигры Хансина»[3], взъерошил ему вихры и придумал прозвище на всю жизнь, даже не успев узнать его имени.
— Да ты просто вылитый коренёк! — объявил Профессор. — Квадратный корень — щедрая душа. Под его крылышком любому числу найдется свой уголок…
Спохватившись, он сорвал с манжеты записку и дописал в ней еще одну закорючку. Теперь послание гласило:
Новая домработница
и её сын (10 лет)
√
Чтобы хоть как-то облегчить Профессору бремя знакомства, мы с сыном заготовили себе бирки с именами. Я надеялась, он станет меньше нервничать, если увидит, что всякие слова написаны не только на нем, но и на всех, кто его окружает. Сын по моей просьбе начал заменять себе вставку на школьном бейджике, и после обеда вместо имени там значилось просто «√». Бирки у нас вышли отменные — волей-неволей заметишь, в каких облаках ни витай. Да только, вопреки моим ожиданиям, никаких перемен это не повлекло. Как мы ни старались, в глазах Профессора я всегда оставалась той, кто не прочь подружиться с числами, а мой сын — ребенком, которого следует обнимать уже просто за то, что он есть.
К уникальным приветствиям Профессора сын привык почти сразу и вскоре уже радовался их встречам, как некоему ритуалу. Появляясь в прихожей, он сдергивал кепку и предъявлял Профессору свою приплюснутую макушку, словно в подтверждение того, что достоин высокого звания Коренька. А затем дожидался, точно отзыва на пароль, слов Профессора о «щедрости» квадратного корня, вставить которые Профессор не забывал никогда.
Вот и первая благодарность за угощение сорвалась с его губ, когда мы впервые сели за стол все втроем. И хотя по контракту мне полагалось приготовить к шести ужин на одного, накормить клиента, прибрать на кухне и уйти домой в семь, сам же Профессор взбунтовался против этого распорядка, чуть только в нашей теплой компании появился еще и мой сын.
— Ты что, всерьез собираешься на глазах у голодного ребенка кормить меня одного? Что за чушь?! А потом бежать домой и кормить его отдельно, уже в восемь вечера? Я этого не допущу! Это неэффективно и бесчеловечно. В восемь вечера ребенок уже должен лежать в постели. И никакие взрослые не имеют права урезать ему время сна. С первых же дней появления человечества было известно: дети растут во сне!
Для таких утверждений ему, как математику, явно не хватало научной базы. Я же для начала решила уведомить директора агентства, чтобы долю наших с сыном ужинов вычитали из моей зарплаты.
За столом Профессор держался безукоризненно. Сидел прямо, ел без лишнего шума, не заляпывая ни стола, ни салфетки. Чудеса, да и только, поражалась я: если он на это способен, почему не вел себя так до сих пор?
— Как называется твоя школа?
— И как ваш учитель? Добрый?
— А что было в школе на обед?
— Кем хочешь стать, когда вырастешь? Ну-ка, расскажи старику…
То выдавливая в курицу лимон, то вилкой отделяя от гарнира фасолины, Профессор забрасывал сына вопросами. О прошлом, о будущем — обо всем без разбору. Его искреннее стремление сделать наш ужин как можно уютнее передалось и мне. И хотя отвечал Коренёк односложно, вопросы он слушал внимательно и от беседы не отключался. Усилия Профессора увенчались успехом: седой математик, тридцатилетняя домработница и десятилетний школьник умудрились поужинать вместе без неловких пауз и тягостного молчания.
При этом старик совсем не подстраивался под детские прихоти. И когда Коренёк клал локти на стол, гремел посудой или допускал еще какой-нибудь моветон (все то, что сам же старик позволял себе до этого дня), Профессор тут же беззлобно журил его.
— Тебе нужно больше есть, — сказал он сыну однажды. — Работа ребенка в том, чтобы расти!
— Я самый маленький в классе, — буркнул Коренёк.
— Нашел о чем волноваться! Просто твоя энергия еще накапливается. Но как только рванет наружу, сразу вымахаешь в здорового верзилу. Вот увидишь: скоро начнешь расти так, что косточки затрещат!
— И с вами тоже так было? — уточнил Коренёк.
— О нет! Я свою энергию, к сожалению, растратил впустую — на всякие ненужные вещи.
— Это какие же?
— Мои лучшие друзья были немного не от мира сего. Не из тех, с кем можно играть в бейсбол или пинать консервную банку. Чтобы с ними играть, даже двигать телом было не нужно.
— Твои друзья болели?
— Наоборот! Они были большими и крепкими, точно скалы. Но поскольку жили они только в моей голове, я играл с ними в уме. Вот на такие игры я и спустил всю энергию, а косточкам ничего не досталось.
— А! Я понял, — сообразил Коренёк. — Эти ваши друзья были числами, да? Мама говорила, вы очень крутой учитель математики.
— Молодец! У тебя и правда чутье… Да, моими единственными друзьями были числа. И как раз мой пример говорит о том, что косточками нужно двигать куда активней, пока ты молод. Понимаешь меня? И съедать все, что у тебя в тарелке, даже если не нравится. Ну, а если своей порцией не наешься, забирай мою, не стесняйся!
— Ого… спасибо.
Эти наши необычные ужины Коренёк воспринимал как аттракцион. Исправно отвечал на вопросы, просил добавки, лишь бы порадовать старика, и украдкой, пока тот не видел, пытался прочесть ту или иную записку на его пиджаке.
Прислушиваясь к их разговорам, я улыбалась и вынашивала очередные коварные планы, как бы еще хитрее замаскировать морковку в завтрашнем ужине.
Родительских объятий Кореньку не хватало с рождения. Когда я впервые увидела его в прозрачной люльке роддома, меня охватила не столько радость, сколько животный страх. Его веки, пятки и мочки ушей, казалось, были еще мокрыми и сморщенными от едва отошедших вод. Глаза полуприкрыты, хотя он, похоже, не спал: крохотные ручки-ножки, торчавшие из-под слишком большой распашонки, капризно подергивались, словно бунтуя против того, что их хозяина оставили здесь по ошибке.
Прижимаясь лицом к окошку палаты новорожденных, я впечатывала губами в стекло, повторяя непонятно кому: «С чего же вы взяли, что этот ребенок — мой?»
Мне было восемнадцать. Не окончив школы, я осталась одна как перст. Мои щеки ввалились от ежеутренней тошноты, терзавшей
