Затем следует опровержение известия, помещенного в «Дагерротипе»:
Автор писем говорит об актере Громове, о пьесе «Елена Глинская», утверждая, что теперь стало тише! То есть веря, что будто прежде был шум, гам и суматоха! Мы этого вовсе не заметили. Было всегда очень тихо, а теперь и совсем заглохло.
Но лучше всего в фельетоне № 142 «Пчелы» следующий афоризм:
Нет спора, что для гениальных писателей все равно, что ни говорят об них в каком-нибудь захолустье и, например, Евгений Сю, Дюма, Гюго не упадут оттого, если какой-нибудь квасник, выучившийся грамоте самоучкою, станет напрягать свои силы, чтоб доказывать их ошибки.
Глубоко вошла стрела хозяйственной заметки «Русского вестника» в чувствительное сердце редактора «Эконома»! О чем бы ни говорил он, непременно обратится, хоть вскользь, к тому же предмету. Для этого «Пчела» даже пустилась, в № 157, в критику, в которую пускается она только в крайних случаях, и размахнулась разбором книжки г-жи Авдеевой «Записки о старом и новом русском быте». Вот два примечательнейшие места в рецензии г. Ф. Б.:
Быть может, есть на свете и такие люди, которые, зная, как несправедливо поступил с нами Н. А. Полевой (упоминая в «Русском вестнике» о пашем скромном «Экономе» и о «Репертуаре» и «Пантеоне», над которым мы имеем надзор, в отсутствие издателя), подумали, что мы воспользуемся случаем и отплатим седьмерицею или зуб за зуб, око за око… Жалеем, если есть такие люди, которые могут думать, что личные отношения в состоянии совратить с истинного пути старинного литератора, любящего душою словесность и почитающего справедливость и любовь к истине высшим качеством в критике.
По языку и слогу своему эта выходка г. Ф. Б., особенно после писателя с огородным прозванием и квасника, самоучкою умучившегося грамоте, напоминает слова Чичикова при торге мертвых душ у Манилова: «Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное – я немею перед законом» («Мертвые души», стр. 62).
Нет! нам дела нет, кто писал книгу, а мы должны отдавать отчет, какова книга, и потому, прочитав с удовольствием записки К. А. Авдеевой, желаем всем любящим Русь насладиться этим чтением. Книга написана легко, рассказ живой, и если Н. А. Полевой мог поправить какую-нибудь кавычку в книге своей сестры, то не мог сообщить ей слога.
Редкое беспристрастие! Оно тем более бросается в глаза, что сочинитель так и подносит его к глазам читателя… А манера выражаться – все-таки чичиковская; но она тем лучше, что г. Ф. Б., браня «Мертвые души», подражает их героям в способе выражаться…
Засим – конец! Вся эта повесть, которую мы рассказали как факт и материал для будущего историка русской литературы, кажется нам, по ее содержанию, забавною и поучительною не меньше «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Это поразительное сходство между истинным событием, сейчас рассказанным нами, и вымышленною повестью может служить тысячью первым доказательством, как глубоко воспроизводит Гоголь в своих созданиях действительную жизнь: чем больше понимаешь ее, тем больше имеешь случаев на каждом шагу припоминать то ту, то эту повесть Гоголя или то это, то другое место из повестей Гоголя. Там два друга, вполне достойные один другого, поссорились, разорвали долголетнюю приязнь – из чего же? – из того, что один не согласился уступить свое ни к чему не годное ружье за большую здоровую свинью… Здесь двое литераторов, соединенных издавна приязнию, ссорятся – из чего же? – из кочерыжек!.. Правда, эта приязнь разрывалась уже не раз, и разрыв всегда был или из ничего, или из правды, сказанной одним из них насчет плохих карт к плохой истории другого;{42} но все-таки приятно, умилительно было видеть для нашего враждующего литературного мира, как они всегда адресовались один к другому с полным уважением, с титулом «почтенного» и «почтеннейшего», называя друг друга или просто по имени и по отчеству, или, в торжественных случаях, даже не только по имени и отчеству, по притом и с присовокуплением фамилии… Как образованные литераторы, они даже и в споре и в ссоре не оставили этих изящных форм светского обхождения; но теперь это уже не искренно… Нам скажут, что в ссоре виноват один и что другой вел себя в ней и твердо и умно, отвечал ловко и остро, и что, следовательно, все смешное остается на стороне только первого. Согласны, вполне согласны; но мы думаем и убеждены, что во всяком случае литературная ссора с приятелем ставит каждого в комическое положение, для избежания которого только одно средство – избегать приязни с сочинителями, с которыми можно завязаться в кочерыжечную перепалку, или уже, уважая себя, терпеть от них все… Впрочем, у всякого свой образ мыслей…
* * *
История о «Мертвых душах» все еще продолжается: о них толкуют и спорят в публике, о них рассуждают в журналах. Прислушиваясь к толкам и приглядываясь к печатным суждениям, невольно видишь материалы для новой поэмы в том же роде… Многие печатные суждения так и смотрят – кто Ноздревым, кто размазнею-Маниловым, уездным сентиментальным мечтателем, кто Селифаном, резонерствующим с лошадьми… Из хвалителей каждый находит героя по себе, говоря: вот одно лицо благородное и умное. Один из критиков не шутя провозгласил, что все лица гадки (по отношению к ним самим, а не к искусству), кроме… кого бы вы думали?.. не отгадаете!.. кроме Селифана! Критик видит в нем неиспорченную русскую натуру… В чем же состоит эта неиспорченная натура? – В том, что она напивается пьяною не по грубой животности, а потому что с хорошим человеком приятно выпить… Право так! Впрочем, есть и другие доказательства неиспорченной натуры Селифана: это его готовность быть высеченным, сердечность, с которою он говорит о милой ему конюшне и знакомой ему припарке… Хороша неиспорченная натура!.. Впрочем, и этим еще не кончились доказательства в пользу неиспорченной натуры Селифана: ко всему этому критик прибавляет его приятельское обращение с лошадьми… Теперь понимаете ли, что такое неиспорченная натура, по мнению критика?.. Теперь понимаете ли, что если кто не пьет сивухи, не напивается на смерть с первым встречным и поперечным, считая его за хорошего человека, кто не разговаривает с лошадьми и не позволит взыскать себя известною милостию по спине, – горе тому: он испорченная натура! он покорился обаянию лукавого Запада, погубил и душу и тело свое навеки!..{43}
* * *
Когда вышел «Ревизор», один известный критик отказался писать о нем, видя в нем грязное произведение; один журнал отказался напечатать у себя повесть Гоголя «Нос», находя ее также грязною;{44} недавно один критик поставил Гоголя, в ряду русских поэтов, ниже г. Павлова (писателя даровитого, но совсем не Гоголя){45}. Жаль, что некогда справляться, а то бы можно было много найти фактов, доказывающих, что иные критики с некоторого времени совсем иначе заговорили о Гоголе, нежели как говорили о нем прежде, и еще очень недавно. А между тем посмотрите, как они сердятся, что другие поняли Гоголя, так сказать, со дня его вступления на литературное поприще и что осмелились намекнуть на это, как на свою собственную заслугу, из опасения, чтоб их не смешивали с повторителями чужих мыслей и даже слов, за неимением своих!.. Кто постоянно следит за нашею литературою, тот знает, где в первый раз Гоголь был оценен. Может быть, многие знают и без указаний, где и кто говорил, и после того, о Гоголе в том же духе и том же тоне… Почему ж бы и не заметить того, что принадлежит вам по праву?.. Но люди неблагодарны: вы же их научите, вы же кое-как наконец вдолбите им что-нибудь в их крепкие черепы, – и они же за это пошлют вас на толкучий рынок, услужливо снабдят вас своим же медным лбом, обвинят в самохвальстве и объявят вашу фигуру тощею, как будто это страшный недостаток и как будто педантическая фигура с брюшком лучше тощей фигуры… Но, что всего забавнее, они назовут ваши похвалы автору непрошеными, как бы намекая тем, что у них этот автор выпрашивал их запоздалые, с чужого голоса взятые похвалы… Что касается до нас, – объявляем во всеуслышание, что те писатели, которых мы хвалим, никогда не просили наших похвал и что мы хвалим даром…{46}
* * *
Один критик видит в Гоголе существо двойное или раздвоившееся: одна половина, видите ли, смеется, а другая плачет… Оригинальная мысль! Есть люди, которые никак не могут понять смеха в слезах, особенно же слез в смехе, и хотят все делить и различать механически, чтоб иное великое явление как-нибудь сделать доступным своей ограниченности{47}.
* * *
Вероятно, многим случалось видеть людей, которые, побывав в Париже и возвратись в Россию, говорят при всяком случае: «у нас в Париже»? Так некоторые критики, о чем бы ни говорили, никак не могут обойтись без Италии. Один из таковых делает Гоголя учеником Гомера, Данта и Шекспира{48}. Признаемся, мы не видим в «Мертвых душах» следов изучения этих великих образцов. Что автор «Мертвых душ» может совпадать с ними – против этого не спорим; но причина этого не изучение, а то, что поэзия не может не совпадать с поэзиею. Между всеми ими есть одно общее, – именно то, что все они поэты…
