Прошло четыре месяца. В тот год весна в Восточную Сибирь пришла необычно рано. Уже в мае вздулся и почернел лед на Лене, а в двадцатых числах пришел в Жиганск первый пароход. Анна Дмитриевна разыскала Васятку во дворе, где он плотничал, протянула ему письмо. Васятка вертел его в руках, несколько раз прочел адрес: «Ученику десятого класса Петрову Василию Прокофьевичу».
— Читай! — нетерпеливо приказала Анна Дмитриевна.
На тонком, сложенном вдвое листке бумаги, было отпечатано на пишущей машинке: «На Ваше письмо, адресованное маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову с просьбой о зачислении Вас слушателем Военно-морской медицинской академии, сообщаю, что маршал К. Е. Ворошилов принял решение удовлетворить Вашу просьбу. Вам надлежит незамедлительно по получении воинских перевозочных документов следовать в Академию, в город Ленинград. Соответствующие указания в Академию посланы. Начальник канцелярии». И подпись.
— Ребята, идите сюда! — позвала Анна Дмитриевна. — Кричите «ура». Наш Васятка будет учиться в Академии!
Занятия в школе-интернате уже закончились, но выпускные экзамены еще не начинались. Сдавать их уже не было времени. Не нашлось в школе и бланков аттестата об окончании десятилетки. Их должны были прислать позднее из Якутска. Поэтому Анна Дмитриевна дала справку об окончании средней школы и приписала в ней, что аттестат будет выслан позднее.
На попутном рыбачьем кунгасе Васятка спустился домой. Еще издалека увидел на берегу свою просторную избу, хозяйственные постройки, любимую бесстрашную лайку Дымку. А вот и Глафира в длинной бордовой юбке и сапогах склонилась с ведрами над водой. Даже частые сборки ее юбок не могли скрыть мощных бедер, а налитым красным щекам тесно под платком.
— Дочка у меня добрая, — любил смеяться отец. — В подпол не пролазит.
Собрался в дорогу быстро, попрощался с родными. Он уезжал далеко и надолго, может быть, навсегда. Мать плакала, не вытирая слез. Отец стоял молчаливый, хмурый. Он был рад за сына, но лучше бы уехал Зиновий. Не будет теперь у него помощника. А семья большая. Попробуй вырасти всех, прокорми.
Старый пароходик «Баргузин» устало пыхтел одной трубой и неторопливо шлепал по воде плицами. Впереди глухой стеной возвышались скалы, перечеркнутые наискосок пластами пород. Временами казалось, что пароход сейчас врежется в эту скалу, но каждый раз среди скал обнаруживался проход, заметный только вблизи. По берегам тянулась тайга — густая, буреломная. Даже когда проглядывало солнце, она выглядела мрачно. Погода все время была скверная — тянуло холодом, часто моросил дождь. Постоянных пассажиров, кроме старухи с пятилетней внучкой и усатого мужчины в брезентовой куртке, не было. Местные жители садились и сходили на ближайших пристанях — станках. Иногда река суживалась, скалистые берега сближались, и тогда усатый попутчик говорил, обращаясь не то к старухе, не то к Васятке:
— Между прочим, щеки называются. Похожи, верно?
Местами река разливалась между низких берегов широко, привольно. Тогда особенно свирепствовали местные комары — сауты. Солнце по вечерам опускалось низко, но полностью не исчезало, а ползло над тайгой, цепляясь за остроконечные верхушки елей.
Только на двадцать второй день «Баргузин» ошвартовался в конечном пункте, на пристани Качуг. До Иркутска Васятка добрался на попутном грузовике и в тот же день сумел сесть на поезд. На станциях он почти не выходил — боялся отстать. Целыми днями лежал на своей верхней полке, с любопытством смотрел в окно. После скудной северной природы у них на Муне — чахлых кривых деревьев, топей, покрытых ядовитыми цветами, туч комарья — за окном сейчас расстилалась пышная буйная растительность. Стояли могучие деревья, врывались запахи полевых цветов.
На Урале проводник сообщил: «Товарищи пассажиры! Наш поезд пересекает границу Азии и Европы». Теперь Васятка смотрел за окно с удвоенным интересом. Он сошел на первой станции в Европе, долго ходил, рассматривал людей, деревья, вокзал.
— Чудно, — сказал он сам себе. — Что Европа, что Азия — все на одну колодку.
Вскоре после приезда в Академию Васятку пригласили в приемную комиссию. За столом в большой комнате сидело пять командиров в морских кителях с нашитыми на рукавах серебряными галунами. Председатель комиссии, полный представительный бригврач с острой бородкой клинышком, с явной симпатией рассматривал стоявшего перед ним белоголового молодого человека в вышитой домотканой рубахе навыпуск. Потом, улыбаясь, сказал:
— Садитесь, юноша, и сообщите нам немного о себе. Кто вы, откуда, где учились. Только не волнуйтесь. Это не экзамен, а дружеская беседа.
Васятка рассказал о своем становище на реке Муне, о родителях, сестрах и братьях, об охоте, на которую ходил с отцом, о школе-интернате в Жиганске.
— Значит, если я вас верно понял, на вашем счету уже больше ста соболей и два медведя? — уточнил бригврач и переглянулся с другими членами комиссии.
Васятка кивнул, пояснил:
— А белок, чай, больше тысячи. Я, правда, не считал. Батя знает. Мне эти числа ни к чему.
— Почти Михайло Ломоносов, — шепнул председатель своему соседу и попросил Васятку:
— Теперь поведайте, какая из книг вам понравилась за последнее время?
Бригврач вспомнил, как много лет назад, на подводе, запряженной старым Гнедком, отец привез его, тринадцатилетнего мальчишку в город учиться. Он не хотел тогда уезжать из дома. Было жаль тихую речушку, протекавшую рядом, высокую иву на крутом берегу. Ее ветви словно касались губами воды и пили ее — прохладную, темную. В августе, когда все вокруг было еще зелено, у ивы появлялись желтые листочки — первые предвестники осени. А когда по вечерам солнце заходило и все вокруг темнело, она золотилась в последних отсветах розовых лучей. Пятнадцать лет он не был в местах, где прошло его детство. Все некогда и некогда, хотя места эти значительно ближе, чем река Муна… Он вздохнул и повторил:
— Так что вам понравилось из прочитанного?
— А я читать не люблю, — чистосердечно признался Вася.
— Так, — сказал бригврач. Доброжелательная улыбка все еще не сходила с его интеллигентного лица. — Говорят, Пирогов в детстве тоже не любил читать. Но о таких писателях, как Лев Толстой и Максим Горький, вы слышали?
— Чо? — переспросил Вася. — Слышал. Мы Горького в школе учили. «Песню о Соколе», «Песню о Буревестнике», «Мать».
— «Мать» вы читали? — с надеждой спросил бригврач.
— Нет, — сказал Васятка. — Не читал.
— А Толстого что-нибудь прочли?
— Не припомню, — признался Васятка. — Если в хрестоматии что было, то читал.
— Назовите нам, юноша, столицы Англии и Соединенных Штатов Америки. Какое там государственное устройство?
— Мы географию не учили. У нас учительки не было.
— А химию вы учили? Или тоже не было учительки? — ехидно спросил один из членов комиссии.
— Как же, Анна Дмитриевна рассказывала.
— Тогда напишите нам воду.
К ужасу бригврача вместо Н2О Васятка вывел на листке бумаги «Вада».
Члены комиссии расхохотались.
— Я думаю, все предельно ясно, — сказал тот, кто спрашивал про воду. — Надеюсь, что и у вас, Степан Алексеич, нет сомнений.
Васятка держал себя на беседе спокойно, с достоинством, как настоящий охотник. Не суетился, не заискивал, не пытался представить себя лучше, чем был на самом деле.
— Вы погуляйте немного, юноша, — сказал бригврач. — Мы вас пригласим.
Едва за ним затворилась дверь, как члены комиссии заговорили, перебивая друг друга.
— Извините меня, но принимать его в Академию, значит не уважать свою профессию, — горячился тот, кто спрашивал про химию. — Все равно он не сможет учиться.
— У него же знания на уровне пятого-шестого класса обычной школы, — поддержал его второй, худой, невысокий.
— Все это очень мило — охотник, соболя и медведи, будущий Ломоносов, — заговорил третий. — Но ведь мы, дорогие товарищи, за пять лет должны подготовить морского врача, черт побери. Как хотите, Степан Алексеич, но я решительно против. Пусть поучится годик, второй, одолеет школьную программу.
Бригврач, который до этого, не перебивая, слушал горячие речи членов приемной комиссии, поднял руку, как бы прося тишины.
— Передо мной лежит официальное письмо, где черным по белому написано, что народный комиссар обороны принял решение зачислить Петрова Василия Прокофьевича курсантом первого курса Академии. Это приказ, товарищи. А мы с вами люди военные. Поэтому речь идет не о том, принимать его в Академию или нет, а как поступить с Петровым дальше. Я предлагаю доложить начальнику Академии, что к Петрову необходимо прикрепить персональных преподавателей по русскому языку и литературе, биологии, географии и некоторым другим предметам, освободить его от зимней сессии. А там будет видно, как пойдет дело. Есть возражения?
