Смолоду с головой ушедший в казарменную дисциплину, исполнительный, старательный, отличенный начальством, он вышел в свою долгую жизнь для всякого места по мерке: начальство его часто менялось, исполнительность его оставалась неизменной. И в поздний десятый час (Нефед и Гаврила уже спали) Семеныч у лампочки, очень близко подсунув к ней чернильницу и тетрадь, как бы в пререкание вступил с этими двумя сторонниками устного счета, из которых один назвался Иваном Петровым, другая - Нюркой. Он даже забывал временами, что они еще молоды, что каждый из них втрое моложе его. Он знал только, что жизнь их уже окончена, - очень скоро придет к последнему концу. Он не думал даже, что будут их судить публично, что какой-нибудь Стопневич скажет речь в их защиту. Он решил, что оправдания для них нет и милосердия они не стоили, - и то, что писал он теперь, стараясь писать как можно чище и красивее, было немногословно. Он записал, как пришел один ночью, другая пришла вечером; один ночевал и ушел утром, другая ночевать не осталась и ушла ночью; на теле у обоих знаки. О том, что первый ел у них хлеб, а вторая пила вино, и что оба сушили у плиты платье, он умолчал, как о не имеющем значения. Но, как одержавший над заблудившейся молодежью победу, он вступил в поучительный тон. Он начал торжественно, как будто оба они стояли теперь перед ним и слушали:
"И вот ты, Иван, и ты, Нюрка, - теперь вы узнали оба: человек должен иметь план своей жизни. Людей очень стало большое количество, размножились до чрезвычайности, и которые без плана своей жизни, те должны будут без всякого семени пропасть. Тетрадки делаются одна в одну, - сожгла ты, Нюрка, мою тетрадку, - вот я другую купил, а ты себе жизню другую не купишь, знай это теперь: жизня дается на один нам раз..."
От волнения лицо Семеныча горело. Ему представлялось даже, что не заговаривающийся Стопневич, а он сам произносит речь на суде, и все семеро, не только Иван и Нюрка, и судьи за столом, и множество народа на скамейках все его слушают.
И когда залаяла вдруг неожиданно Верка, - сразу неистово почему-то, он вздрогнул, и сердце его как будто опустилось чуть ниже и забилось слышнее и чаще.
Он подождал, не остановится ли Верка (могла набежать и убежать чья-нибудь шалая или чабанская собака), - но нет, Верка рвалась на цепи и кидалась: было ясно, что подходил кто-то к домику не с доброй целью.
Просушив поспешно свою тетрадь над лампой, сложив ее и аккуратно заткнув пузырек с чернилами, Семеныч послушал у дверей.
Сквозь лай он услышал громкое: "Здесь ли?" - и ответ знакомым голосом: "Да здесь же, - это мне известно!.." Потом постучали чем-то твердым в окно.
- Прячь одеяла! - прошипел Семеныч Гавриле и Нефеду, поднявшим ошалелые головы; в окно же он сказал как мог спокойно: "Сейчас!"
Потом началось быстрое и привычное: одеяла комкались и засовывались под доски на потолке, а гвозди прибивались толчками снизу.
- Эй!.. Открывай! - крикнули снаружи нетерпеливо.
- Сею минутой!..
Когда Семеныч увидел, что спрятаны одеяла, он отодвинул дверной засов, и первым вошел приметившийся ему сегодня на пристани начальник погранпоста, молодой, сероглазый, с двумя квадратиками на зеленых петлицах шинели; за ним пограничник в буденовке, потом инспектор уголовного розыска, маленький казанский татарин, Шафигулин, и, наконец, высокий и, видимо, прозябший в своей зеленой кепке, - из трех наиболее неожиданный и непонятный Стопневич.
- Этот самый? - кивнул ему начальник погранпоста на Семеныча.
- Ну, разумеется... Ведь я же знаю... - отвечал Стопневич, пожав плечами и кисло выпятив губы.
Начальник погранпоста сморщил нос так, что стал он совсем узенький и снизу белый, и сказал Семенычу:
- Мы, гражданин, должны тут у вас произвести обыск... По полученным нами сведениям, у вас тут был притон контрабандистов... Надеюсь, вы ничего против обыска не имеете, а?
И он закурил папиросу и опять зажал ноздри до белизны, а перепуганный насмерть Нефед исподлобья косился на потолок, откуда свисал кроличьим ушком уголок его одеяла.
1931 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Устный счет. Впервые напечатано в "Новом мире" № 3 за 1932 год. Вошло в сборник "Около моря" с подзаголовком "Из записных книжек 28-го года", в сборник "Маяк в тумане" (1935) и в Избранные произведения, том второй, 1937. В последних двух изданиях подзаголовок снят. Печатается по собранию сочинений изд. "Художественная литература" (1955-1956 гг.), том второй.
Стр. 221. А сказку такую знаешь: "Философ да огородник"?.. - Имеется в виду басня И.А.Крылова (1769-1844) "Огородник и Философ".
H.M.Любимов
