Итальянский поход Наполеона III вернул Элизабет к жизни. Она продолжала пылко любить как императора, так и Италию. Поэтому испытала глубокую боль, когда ЕЕ император подписал соглашение о перемирии в Виллафранке и перестал интересоваться итальянскими делами. Это “личное горе” (по словам самой Ба) спровоцировало у нее приступ грудной жабы. Роберт Браунинг день и ночь сидел у постели больной и окружил ее бесконечной нежностью и вниманием. Она начала выздоравливать, но вскоре ей пришлось пережить еще один удар. Медиум, которому она поверила всей душой, был уличен в мошенничестве. “Надо признать, — писала она с грустью, — что все медиумы мошенничают. Как, впрочем, и мужчины, которые медиумами не являются… Только начинаешь различать что-то хорошее в людях, тотчас приходит разочарование… Ах, эти мои мыльные пузыри…” Зато Браунинг благодаря этой истории написал шедевр — поэму “Медиум Сладж”.
Элизабет чувствовала приближение смерти. Зимой 1860–1861 года контраст между супругами был разительным. Ей исполнилось пятьдесят пять. Лицо в обрамлении длинных локонов казалось восковым. Очень хрупкая фигурка делала ее похожей на преждевременно состарившуюся девочку-подростка. Роберт в свои сорок девять лет наоборот казался молодым и отменно здоровым человеком. “Мне представляется, — говорила она, — что сейчас он бесконечно красивее и привлекательнее, чем во время нашего знакомства шестнадцать лет назад, и женщины восхищаются им куда больше, чем то допускают приличия…” Она с грустью писала подруге: “Чем лучше я узнаю мир, тем грубее он мне представляется и тем меньше я удивляюсь, что возвышенные и чистые души поддаются соблазну аскетизма”. Она ложилась спать в восемь вечера, сына Пена укладывала у себя в спальне; а Роберт тем временем посещал званые ужины, где беседовал с принцами, прекрасными принцессами и кардиналами. И она радовалась, видя, что он именно так растрачивает “тот огромный избыток жизненной энергии”, который, сиди муж при ней, оставался бы неизрасходованным.
Когда пришла весна — время их ежегодных поездок во Францию, — врачи сказали, что миссис Браунинг в таком состоянии путешествовать опасно. Она протестовала, твердя, что чувствует, как становится для мужа тяжкой обузой, но все-таки согласилась провести июнь во Флоренции. Измученная жарой, она подхватила легкий бронхит, но отнеслась к болезни беспечно, почти радостно. Браунинг ухаживал за ней с обычной преданностью, не сомневаясь, что она умирает. Она обнимала его и нежно шептала: “Да благословит вас Господь!” Горничная-итальянка Аннунциата понимала, что хозяйка, чувствуя приближение развязки, радовалась этому. Для Элизабет было важно, что она умирает, не успев ничего потерять. “Если бы она продолжала жить, их любовь несомненно умерла бы. Но раз умирала Элизабет, любви суждено было выжить; так что Элизабет Барретт Браунинг одержала победу и, сознавая это, заснула со счастливой улыбкой на сделавшемся вдруг детским лице…”
VI
Эпилог истории удивителен. Браунинг тотчас решил бесповоротно порвать с прошлым. Через несколько дней после смерти Элизабет Пену отрезали локоны; костюмчики с бантами заменили на строгую мальчишечью одежду; Роберт поспешил уехать из Италии, чтобы мальчик воспитывался как английский boy. Но от столь быстрой перемены воспитательных методов ребенок так никогда и не оправился. Отец продолжал опекать его с неловкой заботливостью, но больших успехов не добился.
Начиная с 1863 года Браунинг вел очень активную творческую жизнь, и его стихи обрели наконец читателя. И снова он искал (или думал, что ищет) женщину-покровительницу. Некоей мисс Джулии Веджвуд он писал: “Вы возьмете меня за руку и поведете — если я Вас не утомлю”. Так что верно, будто в судьбе каждого мужчины особая роль отведена женщине, и роль эта должна быть распределена между многими, текст без изменений переходит от одной исполнительницы к другой. Однако теперь поэт знал: если дух твой мечтает воспарить, лететь ввысь он должен в одиночку. Чужие крылья только мешают. Да и риск большой: двое могут столкнуться и вместе рухнуть на землю.
Не отрекаясь от былой любви, Браунинг все же сознавал, что вернувшееся одиночество было ему во благо. И он решил целиком, не тратя впустую, отдать творчеству оставшиеся годы жизни. Джулия Веджвуд, которая нарисовала себе заманчиво поэтический образ безутешного вдовца, попыталась было создать что-то вроде брака втроем: она сама, он и покойница Элизабет. Он отверг эту идею, и разочарованная женщина попросила больше ее не беспокоить. Напечатав свою главную поэму “Кольцо и книга”, он послал ей томик. Джулии поэма не понравилась, она написала ему об этом, и он обнаружил, что ее критические замечания были точно такими же, какие сделала бы Элизабет.
После смерти жены он не испытал тех мук, в которые погрузила его кончина матери. Он вспоминал Элизабет со спокойной душой, без горечи и угрызений совести. Он знал, что их большая любовь не переросла в ту духовную общность, которую он себе вообразил и о которой мечтал. “Я не хотел бы воскресить свое прошлое… Хотя, кажется, оно и было моей настоящей жизнью: ни до, ни после у меня не было ничего. Оглядываясь назад, я вижу всю свою жизнь — и жизнь эта невыносима. Я неизменно думаю об этом, перечитывая “Одиссею”. Гомер вложил в уста греческих воинов, говорящих о Трое, такие слова: “В Трое, где греки столько страдали…” Но ведь вся их жизнь сконцентрирована в тех десяти годах, когда они осаждали Трою”.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
