Читаем без скачивания Карниз - Мария Ануфриева

Ия вспомнила любимый с детства фильм «Батальоны просят огня». Лейтенант Орлов – ее первая детская любовь. А сейчас этот лейтенант, ничуть не постаревший, удирал от разъяренной девицы. Кобылу пытались сдержать редкие смельчаки из собравшихся зевак (зевачек, девах, девочек), но им тут же доставалось кием. Женская свара хуже собачей своры, а уж если она подогрета алкоголем…

– Чего это они? – шепотом спросила Муху Ия, когда они ползли под бильярдным столом, чтобы незаметно покинуть поле боя.

– Нажрались, как суки. Не обращай внимания. Кобыла любит «дочку Караченцова». А та блядует. А эта ревнует. Понятно?

– Понятно.

Ие стало понятно, что в «Карнизе» она не найдет того, что ищет. Ей хотелось по-настоящему, вокруг все было по-бутафорски.

Но она продолжала таскаться туда каждое воскресенье, так же, как вышедший в лес грибник не сворачивает с пути, даже если видит, что места неурожайные. Не зря же он надевал резиновые сапоги, брал корзину и наливал в термос чай. Он будет ходить по лесным тропам до сумерек, сбивая ногой шляпки с мухоморов и старательно обходя коричневые пирамидки засохших кругляшей, оставленных хозяином леса. Авось повезет.

Потом она услышала про Папочку и поняла: это то, что она ищет. Она не видела его, вернее, ее (бэнкс по носу). Нет, все-таки его, если играть по установленным правилам. Не видела, но обижалась, когда до нее доходили слухи о его похождениях и романах, будто этим он наносил ей оскорбление, предавал, обманывал именно ее, о существовании которой не подозревал.

Папочке было тридцать лет. Он давно не ходил по клубам, где крутилась мелюзга, работал в охране закрытого элитного бассейна и называл себя «бабушкой лесбийского движения». Бабушка в сочетании с он почему-то не казалась Ие смешной. Может быть, потому что самой ей было на десять лет меньше. Да и мало ли слов произносим мы в жизни, не задумываясь над их абсурдностью.

И вот – перед ее носом дымятся горячие бутерброды…

Ия поерзала на табуретке, как бы занимая свою клеточку на шахматной доске – поосновательней. Папочка сел напротив – на своей клеточке. Между ними клетчатая скатерть. Партия началась.

Бульк-бульк – раздалось за спиной, и потом протяжное – ууууууу, и снова – бульк.

– Что это? – подскочила Ия.

– Лягушки, – невозмутимо сказал Папочка. Такса Норма даже ухом не повела.

– Как лягушки? – опешила Ия. У нее в квартире нашествие тараканов, тут – лягушки.

– Поверила, что ли? – засмеялся Папочка. – Это в ванной вода булькает в трубах. Здесь же ванна на кухне, сами ставили. Самопальная ванна, пол под ней уже сгнил почти. Скоро в арку свалится на голову прохожим. Что делать… Мыться надо. Трубы старые, в них всегда так квохчет. Привыкнешь.

Ия подошла к окну. Второй этаж, под кухней арка, над аркой ванна, под ванной гнилой пол. Но мыться можно – это главное.

Лягушки лучше, чем тараканы. В съемную квартиру Ия вернулась один раз – собрать вещи. Вернее, возвращалась она два раза, но про первый предпочитала не вспоминать.

Она уже знала, что длинноволосые, грудастые девицы, облизывающие друг друга язычками, и настоящие лесбиянки не имеют ничего общего. Первые, искусственные, замещают вторых в сознании обывателей, в глазах общества, и, надо сказать, помогают вторым, настоящим.

Пока лесбиянка – красивая женщина, пихающая наманикюренные пальчики в такую же очаровательную подружку – ее можно принимать, великодушно быть толерантным и говорить: «Вы знаете, а ведь и моя ориентация – лесбиян».

Ведь зачем она облизывает себе подобную? Во-первых, от глупости. Во-вторых, для всеобщего мужского удовольствия. Конечно же, она мечтает, чтобы к ним присоединился он, Самец. И помог неумелой женщине. Той и другой. Обеим глупышкам.

Кроме сексуального возбуждения, убеждение это играет гораздо более важную роль – дает ощущение собственного превосходства, гладит ауру. Словом, делает приятно не только головке, но и голове, которая – сделаем смелое предположение – является у мужчин эрогенной зоной ровно в той же степени, что и у женщин.

Покажи этим «лесбиянам» тех, кого они принимают, живьем, в натуре, не головка опустится – обрушится голова. И перестанут они быть толерантными и смешливыми, станут карающими, оголтелыми, когда увидят вместо медсестрички или горничной в костюмчике из секс-шопа накачанную тетю весом в девяносто кило, готовую разбить бутылку об голову распустившего слюни «лесбияна».

Папочка не весил девяносто кило, не носил спортивных костюмов, но разбить бутылку и сделать «розочку» мог. Не избежал он и еще одного отличия лесбиянок настоящих от «общественно приятных» – пьянства.

В погоне за мужским обликом женщины увлекаются, входят в азарт и, со свойственным им обезьянничаньем, перенимают то, что не следовало бы. Мужскую рубашку можно снять, но не со всеми атрибутами «настоящего мужика» расстаться так легко.

Пил Папочка красиво, не то что «карнизовская» молодежь. С чтением Цветаевой, цитацией прочих классиков, за собственноручно накрытым столом. Но настроение «под лаской плюшевого пледа» быстро улетучивалось.

Дебоширил Папочка тоже красиво. Утром красиво просил прощения. Красиво проходила неделя. Потом все повторялось. Классическая для многих традиционных семей схема работает и в нетрадиционных.

– Бьет, значит, любит. Но сколько можно…

– Так уходи.

– Уйду, вот с духом соберусь…

Знает, что не соберется.

Первое возвращение в съемную квартиру совпало с первым скандалом. Из-за чего, Ия не помнила. Скорее всего, как все настоящие скандалы, он вырос из ничего, из желания поскандалить, из какой-то трещины внутри.

Трещины были внутри у обоих. Чаще всего они совпадали, образуя единую, общую трещину, проходящую через них, как громоотвод. Но иногда смещались, и тогда молния била по ним же. Била – бэнкс, но не сжигала, и они продолжали свою партию.

В тот первый раз Ия собрала чемоданишко и поволокла его к дверям. Папочка выдернул его из рук. Чемоданишко раскрылся, барахлишко высыпалось. Ия снова его собрала, поволокла.

– Дай помогу, до метро, – сказал Папочка. Он был не очень пьян.

Согласилась, отдала чемоданишко. Она вообще не хотела уходить. Но надо было что-то делать.

Дошли до метро. Не расстались. Спустились по эскалатору вниз. Не расстались. Подошел поезд. Не расстались. Сели в вагон. Там уже не расстанешься.

Тогда Ия поняла, что обратно они поедут вместе. Знал это и Папочка. Но обнаружить это знание не хотели. Ссора так ссора. Дотащили чемодан до квартиры. Включили свет, распугали тараканов. Они стали единственными полноправными хозяевами и, казалось, расплодились еще больше. Питались они, очевидно, у соседей.

– Черт, здесь нельзя оставаться, – присвистнул Папочка. – Это мутанты какие-то. Придется тебе возвращаться.

– Придется, – поспешила согласиться Ия.

– У метро не могла сказать? Теперь обратно тяжесть такую тащить.

– Не могла, – прошептала Ия и уткнулась носом в его плечо. Он был выше ее. – А ты не могла?

– Не могла, – ответил Папочка.

На другой день Ия позвонила хозяйке квартиры, чтобы отдать ключи.

– Хочешь, погадаю? Дай мне руку, – сказала ей хозяйка и, не дожидаясь ответа, развернула ладонь Ии к себе.

Ию передернуло. Хозяйка и сама всегда напоминала ей большого таракана. Смуглая, черноглазая, с патлами грязных седых волос. О том, что некогда они были черными как вороново крыло, напоминали теперь только брови и толстые черные волосины, вылезавшие из ее подбородка. Несмотря на неопределенный возраст, что-то около шестидесяти лет, она просила звать себя Любашей.

Любаша редко была трезва и не вынимала изо рта беломорину. Когда она не дымила, казалось, она ее сосала. И еще была у нее одна удивительная особенность: облик обликом, а пахло от Любаши всегда хорошо. Даже не хорошо, а как-то именно особенно: подкопчено – но не дымом дешевых папирос, а дымком костра, проспиртовано – но не пойлом сивушным, а будто тяпнула она медицинского спирта, обеззаразила нутро. И еще рядом с ней слышался ветер, шорох камышей, плеск волн на бережку.

Наверное, потому что жила Любаша неизвестно где, но на природе. Квартиру сдавала, а про жизнь свою говорила: «Рыбачка я». Был у нее какой-то ухажер, с которым она ловила рыбу в лесных озерах, а потом продавала ее в городе у метро.

– Рука у тебя холодная, девочка, – чуть помедлив, сказала Любаша. – У меня вон какая горячая, чувствуешь? Потому что мужик со мной настоящий! Он кровь как разгонит, так разгонит. А у тебя, видать, нет мужика. Почему у красивой молодой девочки нет мужика? Потому что есть тараканы…