Читаем без скачивания Спиритический салон графини Ельской - Елизавета Вейс

мраку, Мария увидела дорожку, похожую на то, как если бы кто-то провёл по полу мокрой тряпкой. След тянулся к лестнице. Прижимая надушенный платок к лицу, графиня, сама того не заметив, преодолела ступень за ступенью и оказалась у входа в умывальную.

Графиня толкнула дверь и обвела взглядом помещение. Несколько раковин, смастерённых под рукомойники, находились всё там же: плотно прилегая к стене с длинным прямоугольным зеркалом. Местами с подвижных стержней, или, как ласково их обзывала Анюта, «носиков», срывались капли и с гулким звоном разбивались о металлические поверхности.

Постояв так некоторое время, глядя на причудливую игру лунного света на мутноватой поверхности, графиня собралась было уходить, но внезапный дискомфорт в области носа вынудил её остаться. Когда пальцы наткнулись на что-то тёплое и липкое, она догадалась, что то была кровь. Такое уже случалось: когда она переутомлялась или забывала поесть.

Спокойно прошествовав к самому дальнему умывальнику, Мария сложила ладони лодочкой, подставила их к носику и нажала на него. Ледяная и немного застоявшаяся вода потекла ручейком. Когда жидкости набралось достаточно, графиня плеснула ею себе в лицо. Она делала это снова и снова до тех пор, пока не стало совсем холодно. Мария подняла голову и открыла глаза. И это стало её ошибкой, потому что она едва не упала на ровном месте.

Графиня не причисляла себя к барышням, которых легко смутить и уж тем более напугать. Однако подкравшаяся воспитанница сумела её впечатлить. Мазнув взглядом по собственному отражению и убедившись, что ничего в нём не выдаёт того мимолётного смятения, Мария стала стряхивать капельки воды с рук.

– Не спится? – невозмутимо поинтересовалась она, прекрасно зная, что девочкам запрещено покидать постели до утра.

Позади раздалось медленное шарканье обуви, за которым последовало неясное бормотание.

Мария вновь посмотрела в зеркало. В темноте она увидела лишь сгорбленный силуэт – расплывчатое видение…

– Я не хотела… одна… Вместе… должны вместе. – Лепетание напоминало речи какого-нибудь безумца. Слова без смысла. Однако графиня продолжала вслушиваться. – Не так. Всё не так! Я бы никогда… одна…

– Конечно, ты не хотела, – как можно мягче произнесла Мария, решив подыграть чем-то глубоко расстроенной девочке.

Оборачиваться графиня не торопилась: любое необдуманное движение могло вспугнуть и без того испуганного ребёнка.

– Я тебе верю.

– В-верите? – прозвучало над самым ухом у графини.

Мария почувствовала, что за спиной больше никого нет. Вцепившись в край раковины, она повернулась назад и осмотрела каждый угол, насколько позволяло освещение.

Графиня охнула: хладная рука с невиданной силой сдавила запястье. Она пыталась заставить тело двигаться, но оно будто закоченело. Глянув в сторону, Мария позабыла обо всём на свете.

– Расскажите… расскажите им всем. – Гримаса страданий исказила гниющее лицо, лишь отдалённо напоминающее человеческое. – Неправильно… Вместе… Должны были сделать…

Графиня смогла выдавить из себя одно-единственное:

– Что?

Горькая. Самая горькая улыбка, которую Мария видела, растеклась по чёрным губам. Стеклянные голубые глаза бегали по телу графини: от макушки до носков туфель. Девочка отпустила её руку, приподнялась на цыпочки и потянулась к волосам.

– Сгореть, – выдохнула она. Погладив графиню по голове, пальцы девочки, пахнущие землёй после обильного дождя, скользнули к тонкой шее и остановились на трепещущей жилке. – Но ОН смотрел… пока сгорала только я…

* * *

– Что с вами? – Сухая рука мадам Штольц контрастом легла на вспотевший лоб графини Ельской. – Вы слышите меня, сударыня?

И Мария слышала, однако совершенно не понимала, когда женщина успела войти и куда подевалась девочка.

Поправив кружевной чепец на голове, Штольц смерила графиню осуждающим взглядом. Уловив настрой воспитательницы, Мария хотела привести в порядок причёску, чтобы хоть как-то сгладить растрёпанный вид.

– Кровотечение из носа вынудило меня покинуть кровать. – Умело маскируя хрипотцу в голосе, графиня приподняла подбородок, чувствуя себя уже более уверенно. – К счастью, всё прошло. Я незамедлительно вернусь к себе.

Штольц вяло кивнула, и Мария направилась к двери. Проходя мимо умывальников и тщательно гоня мысли о произошедшем, она вдруг споткнулась, заприметив малюсенький предмет у самого порога.

– В чём дело? – проскрипела Штольц, наверняка мечтая поскорее оказаться на столь же жёстком, как её лицо, матрасе.

Незаметным манёвром графиня вынула белый квадратик из кармана платья и уронила его, чтобы точно таким же лёгким и быстрым движением поднять находку.

– Любимый платок, – объяснила она, выдавив из себя смущённую улыбку. Благо темнота скрывала всю неискренность её слов.

* * *

Высокий, недавно побелённый потолок временной комнаты графини не переставал кружиться. Внезапное головокружение напоминало последствия любимой детской игры: ты расправляешь руки в стороны, вопишь во всё горло и вертишься вокруг своей оси. Всё быстрее. Быстрее. Пока ноги не перестают держать, а завтрак, который ты кое-как запихнула в себя, не начинает проситься обратно.

Мария лежала поперёк кровати, прочно упираясь ступнями в пыльный пол, и перебирала в памяти произошедшее в умывальной.

«Я потеряла кровь. Пускай и немного, но это могло послужить причиной помутнения рассудка», – заключила она. Но тяжёлый предмет в руке кричал об обратном.

Графиня поднесла его почти к самому носу и окончательно убедилась, что в её руки попал ключ от шкатулки-сундучка. Обычно они стояли на прикроватных тумбах и имелись у всех воспитанниц. В них хранили личные вещи.

Мария крепко сжала предмет, боясь выпустить хоть на долю секунды. Её не покидала уверенность, что содержимое шкатулки поведает о многом. Пока неясно, было ли среди этого многого что-то перекликающееся с делом семьи Волковых. Тонкий аромат морошки, въевшийся в запястье рядом с наливающимся синяком, подталкивал графиню к одной-единственной мысли. О том, что это ещё и кричало о полном безумии, шагнувшем в её жизнь, она предпочла подумать подальше от здешних мест, в окружении своих комнатных цветов и запаха чернил.

* * *

Александрийский институт благородных девиц

Тринадцать лет назад

Стоящее парусом тёмно-зелёное платье из камлота[8] ужасно кололось. Тихонько покачивая носком башмачка, Мария старалась проникнуться благоговейной атмосферой, струящейся по стенам часовни вместе с дымом ладана. Но то ли поминутно сползающая влево пелеринка, то ли туго завязанные рукавчики не давали как следует сосредоточиться на молитве.

Сегодняшнее утро мало чем отличалось от любого иного: ранний подъём, закаливание путём умывания холодной водой и обязательная молитва. Дождавшись окончания служения, девочка первой выскользнула на воздух. Ей не терпелось отправиться на завтрак, даже несмотря на то что подслащённый чай и крошечный кусочек хлеба едва ли утолят голод. Было нелегко свыкнуться с постоянным сосущим ощущением в желудке, но таков удел благородных институток – питаться без излишеств, стойко переносить испытания, трудиться и избегать вредных помыслов. Удивительно, что поместила её сюда именно маменька, которая ни дня не соблюдала оных заповедей.

Болтать за едой строго запрещалось, и большинство воспитанниц придерживались правила неукоснительно: никому не хотелось попасть в число «мовешок», или, переводя с французского mauvaise, «дурных». Причислить к ним могли за громкий разговор, небрежно заправленную постель и даже за выбившуюся прядь. Последнее особенно огорчало Марию, поскольку терпеть туго стянутый пучок было выше её сил. Она знала множество способов, чтобы чудесно уложить волосы, но от такой строгой причёски просто-напросто болела голова. Однако не из-за этого по прошествии года обучения классная дама так и не назвала Марию «парфеткой»[9].

То, что дело не в самой Марии, девочка заподозрила сразу. Из-за чего конкретно маменька попала в немилость, она не ведала. Однако её имя срывалось с губ Игнатины Александровны по нескольку раз на дню, с поводом и без, и исключительно в негативном ключе. Приводя в пример достойные качества, что должны быть присущи каждой ученице, в противовес Игнатина Александровна всегда упоминала старшую Ельскую, тогда ещё Бирюкову. Впрочем, кто хоть раз имел честь видеть матушку Марии, ясно осознавал всю ложность её слов. Возможно, она и неважная родительница, но в городе К., да и во всей округе, нельзя было сыскать более женственной, кокетливой и элегантной особы.

Порочить почём зря доброе имя семьи юная Мария позволить не могла, а потому стала бороться с классной дамой по мере своих сил. Сейчас она бы пропустила мимо ушей все шпильки, не сочтя нужным опускаться до подобного уровня противостояния, но, будучи молодой, графиня бунтовала. По-детски шкодливо и открыто. Разумеется, её быстро определили в ряды злостных нарушительниц. Телесных наказаний не применяли, предпочитая воздействие моральное. Учителя давили авторитетом. Пытались настроить против неё других институток. В столовой