четыре часа, после чего умирает внезапно и необъяснимо». Источник: «Список тяжелых проклятий, применяемых для лишения жизни». Экспертиза тела назначена на завтра. Сейчас вы задержаны, Леон Надир, для полного выяснения обстоятельств.
– Я виноват в том, что его бил, – повторил я, глядя в глаза матери, – но я его не проклинал!
– Экспертиза покажет, – сухо повторил офицер. – Вам придется проследовать с нами.
* * *
Если бы жестяную лейку не привязали к двери кареты, если бы лейка не упала на голову Эду, если бы тот не заподозрил сразу Ойгу и не расправился с ним на месте, если бы Ойга не озлобился и не пристал бы к Рамону, если бы учитель дал себе труд разобраться и наказал Ойгу, а не моего брата – вихрастый остался бы жить. Но все случилось, как случилось; не ясно одно: почему он умер? Кому, как не мне, точно знать, что никакого проклятия не было и в помине?!
Обо всем это я – коротко, отрывочно – успел передумать, пока меня везли обратно в город в приземистой тюремной карете, подкатившей к нашему дому вслед за всадниками. Окон в карете не было, но я узнавал места, по которым мы проезжали, по стуку колес. Звук этот сменился трижды: когда мы выехали с проселка, ведущего к дому, на широкий тракт, когда мы переезжали мост, когда мы въехали на городской булыжник.
Со мной обращались очень вежливо, и это само по себе было страшно. Где-то я слышал, что уважительнее и мягче всего гвардейская стража обращается с преступниками, приговоренными к смерти.
Странное дело – в эту ночь я, измученный вечным недосыпанием, спал как убитый на тюремной койке в маленькой, темной, но чистой камере. Утром мне принесли поесть, но никуда не водили и вопросами не беспокоили. Я пожевал каши, почти неотличимой от той, что мы с братьями ели перед школой, и снова уснул.
И проспал, с короткими перерывами, до самого суда.
* * *
Зал ратуши был чем-то похож на наш школьный класс, только гораздо больше и, пожалуй, темнее. Здесь проходили традиционные балы, пышные события вроде свадеб и юбилеев, и, как теперь оказалось, громкие судебные заседания.
Людей было необыкновенно много, несмотря на то, что огласки старались избежать и наша семья, и семья Топотун. Тем, кто не уместился на скамейках, приходилось стоять за их спинами.
Мои мать и отец сидели в первых рядах, оба с непроницаемо-застывшими лицами. Эд стоял рядом со мной, не обращая внимания на стражников, беззвучно шевелил губами, то и дело пытался что-то сказать, но голоса не было. Рамона в суд не пустили.
Родственники Ойги, двадцать человек, выделялись среди толпы черным пятном траурных одеяний.
Заседание вел городской судья.
– Для дачи свидетельских показаний приглашается Кайра Мох, учащийся. Подойдите сюда… Ойга Топотун был вашим соседом по парте?
– Да, но я…
– Расскажите подробно, что произошло вчера после окончания занятий.
– Я стоял… Эти двое, два старших Надира, я имею в виду, подошли к Ойге, вернее, он убегал, а они его догнали…
– Почему он убегал?
– Они угрожали ему.
– Они догнали его, и что?
– Он упал. Потому что Леон Надир ему подставил ногу. Тогда они его подняли, обвинили в том, что он проклинал в спину их брата, и стали бить.
Эд снова попытался что-то сказать, шагнул по направлению к креслу судьи, но стражник молча удержал его.
– Сколько раз и каким образом они его ударили? – невозмутимо продолжал допросчик.
– Сперва Эд Надир дал ему пощечину. Потом Леон Надир сказал: а что будет, если я тебя прокляну? Эд Надир сказал: не надо проклинать. Тогда средний Надир ударил Ойгу кулаком в нос и что-то сказал.
– Я ничего не говорил! – мой голос отдался эхом в высоких сводах. Мальчишка-свидетель шарахнулся, будто на него замахнулись топором. Судья на меня даже не глянул.
– К порядку, подсудимый, если не хотите, чтобы слушанье продолжалось без вас. Свидетель, успокойтесь, вы под защитой закона. Что именно сказал Надир?
– Я не расслышал, – пробормотал мальчишка. – Что-то вроде «проклятая тварь»… Но я не могу сказать точно.
– Спасибо, – судья жестом отправил мальчишку на место и обернулся к мэру, который сидел рядом:
– Итак, мы заслушали трех свидетелей, есть ли необходимость вызывать остальных?
– Нет, – был ответ. – Зачитайте экспертизу, пожалуйста.
– Одну минуту, господин мэр, – судья взял со стола заранее приготовленный документ. – «Исследование, проведенное городским медико-магическим экспертом, показало, что Ойга Топотун, двенадцати лет, учащийся, скончался в результате действия тяжелого проклятия, осложненного ударом кулаком в лицо». Подпись, печать.
В зале ратуши поднялся гул. Мои родители сидели, будто вытесанные из камня, а Эд так дернулся, что стражники вынуждены были взять его под локти.
– Леон Надир, – суконным голосом проговорил судья. – Поднимитесь сюда, пожалуйста, и изложите собственную версию событий, которые случились после окончания школьных занятий.
Я поднялся на помост, огражденный ажурной деревянной балюстрадой. Во рту было очень сухо и горько. Чувство было, будто меня вызвали к доске, а я даже не знаю, какой сегодня урок.
– Какого рода конфликт произошел между вами и Ойгой Топотуном? – ровно спросил судья.
– На уроке он… обижал моего младшего брата. Пускал ему в спину детское проклятие «игла».
– За это вы решили проклясть его на смерть?
– Я не проклинал его. После уроков, свидетели точно описали, мы с моим старшим братом догнали Ойгу. Мы ударили его всего два раза.
– Он умер не от побоев.
– Я не проклинал его, – повторил я беспомощно.
– Вы сказали: «А что, если я тебя сейчас прокляну?»
– Я сказал. Но это была только угроза. Я просто ударил его.
– Кулаком?
– Я был зол. Мне было обидно за брата. Его оставили после уроков. Я ударил Ойгу, но…
– Ваши пояснения приняты.
– Но я не убивал его!
– То есть вы отказываетесь признать вину.
– Я не убивал его.
– Пригласите свидетельницу Джану, – сказал судья, глядя мимо меня.
У меня помутилось в глазах.
Откуда-то из толпы вывели – почти вынесли – Толстую Джану, очень бледную и потому похожую на зефирное пирожное. Она прятала глаза и постоянно прикрывала ладонью рот. В руках судьи я увидел пояс, сплетенный из цветных полосок ткани; я заморгал: это был не тот пояс. Свой бы я сразу узнал.
Джану о чем-то спрашивали. Какую-то чушь: вроде того, как долго она замужем, и не против ли воли ее выдавали. Джана почти сразу начала реветь, и ее приходилось переспрашивать по несколько раз. Наконец, потеряв терпение, поднялся тот самый медико-магический эксперт, сухой старик, с которым я за всю жизнь не сказал и
