Медленно лодка подплыла к причалу. На борт взошли трое янычар во главе с высоким, могучего телосложения, агой, с крашенными рыжими усами, качающимся от выкуренного гашиша.
– Салям Алейкум, Кто здесь будет хозяин? – низким хриплым голосом спросил ага.
– Я хозяин – ответил Савва, – это моя жена – кивок в сторону Зейнаб, забившуюся в угол, – а там наши слуги… Еду в Синопу, к брату, у него там есть товар для вас. Могу предложить по очень низким ценам…
– Так… Будет врать-то. Ждём мы вас весь день. Баб из гарема воровать вздумали… Вот мы сейчас возьмём вас в оборот, да и сдадим куда надо. – Рыжий ага говорил с сильным акцентом, выдававшем в нём нетурецкое происхождение.
– Так если и сдадите, то всё равно не сносить вам головы. Вон в городе уж и казни идут, никому пощады не будет. Наш султан оказался сильным человеком, хоть и молод, и за предательство ваше всех офицеров повелел схватить и никого не щадить. Так что утром ждите сипахов, и не поможет теперь вам ваша запоздалая преданность – перешёл в наступление Савва. Рыжеусый замялся.
– А что, правда всех казнят? – спросил смущённо он…
– Да уж всех офицеров, без разбору…..
В этот критический момент послышался душераздирающий крик Давыда– Брату-у-ха, Семён!!!!
Рыжеусый осветил лицо Давыда и в ужасе отпрянул, потом бросил факел на пол и схватился с Давыдом в крепком объятии. Молчаливая сцена длилась несколько минут. Они смотрели друг на друга, пытаясь разглядеть один другого в мерцающим свете факелов, только сейчас стало ясно, как два брата похожи – одинакового телосложения, глаза, нос, только один помоложе – крашенный, безбородый, а другой – сивый, заросший дикой бородой. Наконец объятия кончились…
– Ты откуда, это когда сюда, зачем, мать жива, отец…. – плакал Семён. – Как ты… Как Дон наш тихий, как баркас….
– Эх Семён, Семён, ну что ты… Что ж теперь, вот видишь, как свидеться пришлось. Э-эх, судьба… Батя вишь, тогда и погиб, мать сгорела в хате, а я убёг. Теперь вот видишь, службу царю нашему служу. Итить нам надобно, братуха, итить надоть, помоги, Христа ради помогни, ведь сгинем оба два.
Ноги не держали обоих, сели на пустые бочки, Давыд раскурил люльку. Все замолчали, янычары всё поняли, у каждого из них могло быть такое, да и бывало не раз, бывало, что и на поле боя сходились братья или отец с сыном. А уж рассказов об этих случаях было не счесть. Ну а что было делать, ведь все они теперь рабы государевы.
Первым нарушил молчание Давыд.
– Семён, бабы-то нам ни к чему. Ты нам мальчонку только отдай, а. А Баб энтих забирай, может так и спасешь жизнь свою. А без мальчонки энтого не сносить нам головы. Оторвёт нам её государь наш, Пётр Алексеич. Он – то построже султана вашего будет. И барам моим, и мне, заодно, башку снесёт. А то пойдём с нами, авось к нашим уйдём – не пропадём…..
– Подумать надо… На этих ребят я надеюсь – Семён кивнул на двоих своих товарищей – но на берегу сидит наш ашик, который обязательно донесёт. Добавил, помолчав.
– Сделаем так, ты и твой хозяин берёте баб и выводите их на причал, как вроде вы арестованные. Потом по моему сигналу бьёшь меня по голове, баб оставляешь а сами бегите на лодку. Пока то да сё, вы уже будете в море. На второй страже сегодня ночью нет никого – все здесь – вас ловят. Плывите быстро, пока не организовали погони, я скажу, что вы плывёте в Синопу, а вы уж уходите открытым морем на север, на Бургас. Авось ещё свидимся. Ну прощай братуха….
Савва и Алёшка одобрительно закивали головами. План был хорош. Учитывая темноту и неразбериху на берегу, он имел шансы на успех.
Давыд, схватил за рукав Зейнаб, а Савва поднял на руки лёгкую, как пушинка, Лугаль и они во главе арестантской команды вышли на причал. На причале Савва поставил на землю верещащую что-то негритянку и достаточно сильно ударил Семёна по красной шапке рукоятью кинжала. Семён закричал и упал, двое его товарищей, мешая друг другу пытались схватить арестованных, но те рванулись и в один миг были уже в лодке. Алёшка – уже на вёслах, Давыд прыгнул к нему на скамейку, а Савва – к штурвалу. Земфира стояла возле борта, держа Абрама в объятиях, одной ладонью, закрывая ему рот. Уже через минуту они были в темноте, метрах в десяти от берега. Раздался одинокий выстрел куда-то вверх, крики на берегу, бегущие тени людей, истошный крик Лугали. Последнее, что увидел Абрам, как его мать бросилась с причала в море и поплыла за лодкой. Через мгновение темнота поглотила и её и очертания берега, а ещё через несколько минут и свет костров и факелов на берегу. Кромешная тьма окутала беглецов. Задул свежий западный ветер, парус надулся и лодка, подгоняемая неистовыми взмахами вёсел и попутным ветром, мчалась на Восток, к выходу в Чёрное море, навстречу новым испытаниям.
Глава восьмая
Олеко
Цыганы шумною толпойПо Бессарабии кочуют.Они сегодня над рекойВ шатрах изодранных ночуют.Как вольность, весел их ночлег и мирный сон под небесами;
(А. С. Пушкин «Цыганы)
Полудённый зной спал, небо окрасилось в чистые голубые тона. На востоке оно стало совсем синим, от ручья повеяло вечерней прохладой, Природа ожила после дневного степного пекла.
Место для ночлега было выбрано очень удачно – зелёная ещё поляна рядом с чистым неглубоким ручьём, заросшим ивами и кустами боярышника, окружённая со всех сторон густыми зарослями тополя и дикой смородины. Проедешь мимо, по дороге – и не заметишь, ни поляны, ни расположившегося на ночлег табора. Шум и гортанные выкрики поглощала окружающая зелень и журчание ручья.
Всё было подчинено привычному ритуалу, привычной последовательности действий и распределения обязанностей. Распрягли лошадей, повозки поставили полукругом – внутри этого полукруга женщины поставили шатры на одном шесте для каждой семьи и на двух шестах для барро-Васила – полного коренастого мужика лет 40, лысого, как биллиардный шар, с окладистой чёрной, но уже седеющей бородой. Детишки постарше отправились в рощу за хворостом. Женщины укрыли внутренности шатров старыми и пыльными персидскими коврами, выгрузили скарб из кибиток и начали разводить костры для приготовления пищи. Мужики повели лошадей к ручью на водопой, да и самим не мешало помыться после пыльной жаркой и утомительной дороги. После этого, женщины приступили к приготовлению пищи, а мужчины расселись на корточках вокруг шатра Васила, раскурили трубки и принялись не спеша обсуждать дальнейшие планы. Место ночлега располагалось в 10 верстах от молдавского села Юрчены, рядом с дорогой на Долну. Предполагалось продать в Юрченах котлы, корыта и сита, изготовленные в таборе. Кроме того, с табором шло до двух десятков лошадей, которых тоже можно выгодно продать в Юрченах. За вырученные деньги можно было и оброк барину заплатить и подкопить немного на следующую зиму. Обсуждали так же и вопрос о перекочёвке в Новороссию и на Волынь. По поступающим оттуда сведениям, собирается там большая русская армия и нужны ей будут и подковы и мушкеты и котлы. Так, что работы хватает. Да и в рабстве у барина Константина Ралли больше жить невмоготу…. Обсудить было что. Ромы племени Урсаря испокон веков были непревзойденные мастера по железу и дрессировщики медведей. Огромный старый урс Мишка мирно лежал возле шатра, тихо гремя ржавой цепью, изнывая от жары и ожидая вечерней трапезы.
Беда пришла перед полуночью, когда догорали семейные костры, песни стихали, и табор отходил ко сну. Со стороны дороги раздалось конское ржание – ему ответили таборные лошади, яростно залаяли собаки. Из ночной мглы в круг света выехали три всадника. По выправке и по платью – это были не турки и не люди Ралли.
– Кто здесь булибаш? – спросил, ехавший первым на вороном высокий чернобородый, одетый в чёрный камзол мужчина. Он спросил на языке сэрва рома, который урсаря ром понимали, как свой.
Женщины и дети, сидящие у костров, тихо и незаметно исчезли в шатрах, – мужчины, сгрудившись в плотную массу, двинулись навстречу гостям. Васил выступил вперёд.
– Я Васил вица бари, господин, откуда наш язык знаешь?
– Я Савва Лукич из Рагузы, кочевал с вами много лет тому, язык знаю от народа вашего и от серва рома. Нет у меня злого умысла и мои люди зла не желают. Мир вам и удачной торговли и богатства вашей вицы.
– О, да ты и обычаи наши знаешь, а какое дело у тебя, барин будет?
– Могу ли я с тобой о делах поговорить один на один – мои люди у кибиток постоят, а твои пусть отойдут, а мы сядем и поговорим.
