«По одной революции в день!» – как выразилась в то время газета Le Charivari. В Риме папа Пий IX был лишен своей временной власти; была провозглашена республика, во главе которой стояли триумвиры, в частности Джузеппе Мадзини, самый старинный, самый убежденный и умеющий убеждать других сторонник итальянского единства. В Венеции народ также восстал, чтобы породить недолговечную Республику Сан-Марко. Ее кровавое уничтожение австрийскими оккупантами стало поворотным пунктом. Рисорджименто[63] – так отныне будет называться движение за объединение территорий и возрождение Италии. Однажды все пообещали друг другу, что свет свободы прогонит кривляющиеся тени прошлого. Грезы Данте и Макиавелли, мечта Петрарки и Леопарди, трепет двадцати столетий, и вот единство завоевало все умы[64]…
Это единство? Мог ли Фердинанд, покойный свекор Марии Софии, стать его душой и стержнем? По мнению некоторых, он упустил шанс потому, что не видел спасения для своей монархии вне абсолютизма, террора и доносов. Во время волнений 1848 года он приказал бомбардировать Мессину, поднявшую восстание. Начиная с этой даты его прозвали «bombardatore», «король-бомба» и даже «католическим Нероном», бичуя таким образом этот крестовый поход против своих собственных подданных. После его смерти в Неаполитанском королевстве остались сто восемьдесят тысяч подозреваемых под наблюдением, запертых в своих провинциях или лишенных своих либеральных профессий. Подземелья были переполнены заключенными, которые гнили заживо, скрюченные на соломенных подстилках, измученные, закованные в кандалы. По крайней мере так считали его противники, и среди них господин Гладстон, канцлер казначейства Ее Величества королевы Виктории, который без колебаний описал этот неаполитанский режим перед Коммунами как «абсолютное отрицание бога»[65]. Для других почтенных умов все это было лишь клеветой. Отец Франциска был достойнейшим и лучшим из королей. Англиканская Англия бичевала его лишь потому, что стремилась пошатнуть самых преданных сторонников временной папской власти.
Как бы то ни было, ловушку ему подготовил другой монарх, тонкий и проницательный, несмотря на суровую внешность, – Виктор Эммануил в Пьемонте-Сардинии, с помощью своего советника Кавура, самого искушенного европейца своего времени. Этот король любил говорить, что Италия – как артишок, предназначенный для поедания лист за листом. И действительно, в результате последовательных присоединений, начавшихся с маленького королевства у подножия Альп, он стал править всем полуостровом; все это благодаря странному сочетанию «войн королей» на севере и «войны народов» на юге.
На севере, чтобы потеснить австрийское господство, Виктор Эммануил опирался на Наполеона III. Бывший соратник карбонариев, французский император имел давнюю мечту: перевернуть страницу Венского конгресса и изменить карту Европы. Его страна оказалась между тремя великими державами, которые победили его дядю, Наполеона I. На востоке Пруссия Бисмарка стремилась превратить германскую федерацию в новую Германскую империю. На западе королева Виктория горделиво восседала во главе ведущей промышленной державы мира. На юге, от Милана до Праги, простиралась огромная империя Габсбургов. Луи Наполеон надеялся захватить господствующее положение Австрии на полуострове, укрепив таким образом французский ренессанс. Чтобы покорить Южную Италию под управлением молодого Франциска, в качестве «козыря» пьемонтский король избрал Гарибальди. Только человек, дорожащий до исступления свободой своей страны, только защитник аграрной реформы и перераспределения земель мог сплотить народные силы Меццоджорно[66].
Чтобы обеспечить монархическое решение итальянского вопроса, Виктор Эммануил идет на договор с этим революционером, дабы впоследствии иметь возможность присвоить его победы. После развязывания революции приходит время ее обуздывать. Когда придет срок, ему будет достаточно выдать себя за миротворца, пришедшего восстановить порядок.
Вот как Гарибальди, лидер авантюристов и простой кондотьер, изгнал наших молодоженов из Неаполя. Франциск и Мария София вот уже тринадцать месяцев как покинули трон, когда «Пьемонте» и «Ломбардо», два корабля «Экспедиции Тысячи»[67], пришвартовались на территории их королевства, в Марсале на Сицилии, под защитой английского флота. Дабы соблюсти приличия, «герой двух миров», который зачислился в корпусе пьемонтских альпийских охотников, заранее подал в отставку. Первый этап захвата был по существу актом пиратства, нарушением территории, без ультиматума, без объявления войны.
Прибытие краснорубашечников в Сицилию стало сигналом к беспрецедентному подъему необузданных волнений. От победы в Калатафими до завоевания Палермо, повсюду мятежники умножали свои подвиги и были приняты как освободители. Отряды повстанцев, picciotti, с энтузиазмом объединялись, чтобы расширить свои батальоны. Опасаясь разграбления, аристократы открывали перед захватчиками дворцы своих предков. Королевские войска, напротив, явно не справлялись с ситуацией, совершая как мелкие промахи, так и стратегические ошибки. Говорили даже, что некоторые генералы короля Обеих Сицилий вместо того, чтобы вести своих солдат на подавление мятежников, продались за несколько тысяч дукатов[68]. И действительно, неравенство сил было таково, что, казалось, только всеобщее предательство армии могло объяснить этот крах.
Еще в мае Гарибальди издал указ о свержении короля Неаполя и провозгласил себя диктатором Сицилии, а затем объявил, что хочет пересечь пролив и продолжить свой путь до самого Рима! 21 июня он захватил столицу острова. В этот день жители Палермо вдохнули полной грудью воздух свободы, крича: «Долой Франциска! Долой неаполитанцев!» – и атаковали ударами булыжников и молотков статуи молодого монарха и его отца, которые город воздвиг на набережной Военно-морского флота. Менее чем за час они были разнесены в щепки, а их обломки побросали в море[69]. Весть об этом триумфе разнеслась по всему миру, вызывая всеобщий энтузиазм по поводу переворота, совершенного авантюристом. Жорж Санд, Виктор Гюго, Эдгар Кинэ, Чарльз Диккенс, Карл Маркс и Фридрих Энгельс поддерживали поход того, которого они считали рыцарем человечества, лучшим из людей. Везде, до самого Иркутска в далекой Сибири, простые люди отмечали подвиг генерала-освободителя и молились, чтобы «Гарибальдов» пришел и помог им завоевать, в их черед, землю и свободу[70]. Что касается Александра Дюма, то он поспешил в Палермо, чтобы организовать пропаганду для своего нового друга.
Эпопея «Гепард» Джузеппе Томази ди Лампедуза, экранизированная Лукино Висконти, в один прекрасный день воссоздаст мастерски выполненную картину этих потрясений: труп гниющего сторонника Бурбонов[71] под лимонным деревом, которое парит над этим воспоминанием; удары краснорубашечников, потускневших под сицилийским солнцем; церковь, чувствующая угрозу своей временной власти; молодой аристократ, полный энергии и оппортунизма, который присоединяется к гарибальдийцам; и, наконец, задумчивость принца, созерцающего упадок своей касты, одновременно в высшей степени бескорыстного и готового к компромиссу, дабы сохранить свое спокойствие[72].
Королевство Франциска II Бурбона было готово упасть, как спелый плод.
Последние часы Неаполя
Завоевав Сицилию, Гарибальди пересек море и высадился в Калабрии для похода на Неаполь[73]. Люди, деньги и оружие, которые прислал ему Кавур, позволили за несколько недель сформировать армейский корпус из четырех дивизий.
Сестра Сисси наблюдала, разъяренная и бессильная, за неотразимыми атаками кондотьеров. Сожженные дома, череда убийств[74], анархия и все сопутствующие бедствия. И как только пресса могла представить этого разбойника в
