Читаем без скачивания ПЗХФЧЩ! - Всеволод Бенигсен

— И что? — снова удивилось начальство.

Тут профессор развел руками и сокрушенно покачал головой:

— Ну, если вы, товарищи, не понимаете значения «пзхфчщ» и отказываетесь следовать линии партии, то я могу только развести руками и вам посочувствовать.

Перепуганные чиновники сразу удовлетворили все требования Левина-Левинсона. И это был далеко не единичный случай. Список стал то ли черной меткой, то ли охранной грамотой. В общем, что-то вроде проказы. С одной стороны, ты как бы прокаженный и на тебя все смотрят искоса, а с другой стороны, никому неохота с тобой связываться и потому ты можешь требовать то, чего обычному здоровому человеку ни за что бы не дали.

Тем временем «пзхфчщ» уже уверенно шагал (шагала? шагало?) по стране. В печати то и дело стали появляться статьи все более и более фривольного содержания. Количество шипящих согласных на один квадратный сантиметр текста стало переходить всякие границы разумного. Но останавливать это размножение никто и не думал. И дело было вовсе не в том, что редакторам хотелось выслужиться перед руководством страны или как-то подчеркнуть свою лояльность режиму. Просто оказалось, что все эти дикие буквосочетания невероятно… удобны. Ими можно было выражать все что угодно, причем без малейшего риска быть обвиненным в контрреволюции или троцкизме. Более того, корректоры, наборщики, журналисты — вся многочисленная газетная рать наконец перестали бояться допустить опечатку или просто ляпнуть что-то не «соответствующее историческому моменту». И это странное, неведомое доселе чувство свободы подхлестывало, подбадривало, подзуживало, подначивало и подбивало к новым подвигам. Ничего удивительного, что газетный слог по всей стране начал претерпевать необратимые изменения. Вслед за центральными газетами новые веяния охватили и местную печать. Когда же в «Вечернем Владивостоке» вышла статья о международном положении, где всякие «шывщаш», «зхвф» и «ртршч» лезли со страницы, как тараканы из-под обоев в коммунальной квартире, стало ясно: дело приняло всесоюзный размах. Эта волна, докатившись «до самых до окраин», ударилась о границу советского государства и, словно обретя дополнительные силы, понеслась обратно к столице, сметая все и вся на своем пути. Уже через пару недель ни одна советская газета не позволяла себе пустить передовицу без какого-нибудь «оцайца». Чего уж говорить о всяких стенгазетах, листках и бюллетенях, где загадочные шипящие плодились и размножались, вытесняя человеческие слова. Не надо забывать, что пресса в СССР была не просто информацией. На печать равнялись, печать слушали, на нее ссылались, ее, наконец, пересказывали. Она была руководством к действию. Утром — в газете, вечером — в куплете. Стало ясно, что уже ни карательными методами, ни угрозами не остановить эту растущую как снежный ком эпидемию.

В середине февраля 1953 года на московском вагоноремонтном заводе бригадир Никаноров, выступая с докладом о проблемах завода, не только процитировал последнюю статью «Правды», но и неожиданно добавил от себя несколько новообразованных слов. Причем, судя по всему, это был скорее сиюминутный порыв души, нежели заготовленная импровизация. Ибо произнес он эту абракадабру в самом финале речи, хотя намеревался (и это уже было согласовано с парткомом) закончить оную сталинской цитатой.

— И мы, товарищи, всецело… щпщч, полагая, что зкцг без джфыцв никак не йуркцав!!!

Речь странным образом вызвала бурные овации в зале. Сидящее на сцене партбюро завода поморщилось, но тоже похлопало. Воодушевленные примером, а возможно, и успехом Никанорова, рабочие стали один за другим лезть на сцену. Первым выскочил к трибуне ударник токарь Кочкин.

— Товарищщщщи! — начал он, намеренно растянув «щ», словно готовя присутствующих к речи. — Щпзыз, товарищи, становится джцкз, и ргвч никогда не зхфврп, даже если врпнр!

Эта короткая речь произвела еще больший фурор. Зал буквально взорвался аплодисментами. А Кочкина тут же сменил фрезеровщик Зуев. Он тоже горячо и яростно произнес несколько фраз, большая часть которых состояла из подобных труднопроизносимых слов. И тоже заслужил одобрительный свист и хлопки. Выступление стало сменяться выступлением. Разгоряченные ораторы забирались по очереди на сцену и кидали загадочные согласные в зал. Зал отвечал им бурными овациями, после чего ораторы быстро сбегали вниз на свои места, откуда уже сами аплодировали новому оратору. Выступил даже моральный разложенец и алкоголик клепальщик третьего разряда Буйков, которому на прочих заседаниях мало того что слова не давали, так еще и выносили всякие выговоры: то строгие, то устные, то с предупреждением, то без. Такой активности от замученных бесконечными собраниями рабочих партбюро не ожидало. Тем более оно не ожидало, что энтузиазм выступающих так быстро перекинется на зрительный зал. И уж меньше всего оно ожидало, что на почве этих бессмысленных, хотя и яростных выступлений может возникнуть что-то похожее на словесную перепалку. Это случилось, когда на сцену, пыхтя от напряжения, вскарабкался толстый сварщик Кулешов. Дорвавшись до трибуны, он тут же завопил срывающимся голосом:

— Щзых в следующем году будет джфык и зхкыр!

— А хвыкщ или цывш? — набравшись смелости, крикнула с места диспетчер Дронова.

В зале раздались смешки, а смущенный Кулешов ответил:

— Хвыкщ, хвыкщ, конечно!

— Цывш теперь, Дронова, это уже скорее зкрвуч! — громко пожурил Дронову сидящий рядом старый бригадир Жулебин.

Тут зал почему-то неодобрительно загудел.

— Зкрвуч тоже, знаете ли, не хвычкуц, тем более на целый год! — неожиданно крикнул из дальнего угла слесарь Семагин, из которого обычно двух слов было не вытянуть. Если не считать нецензурных.

Реплику Семагина поддержало несколько рабочих.

— Это, товарищи, ждкщы какой-то! Хрц и дырц!

— Дырц за прошлым годом хыцч! — ответил раздраженный этой поддержкой Жулебин.

Партбюро с растущим смятением следило за этой перепалкой, в которую включалось все больше и больше народа. О чем шла речь, они понятия не имели, но складывалось ощущение, что в данный момент решается что-то важное и, что самое страшное, без их участия. Они переводили растерянные взгляды с одного кричащего рабочего на другого и чувствовали, что сходят с ума.

— До драки бы не дошло, — прошептал замдиректора завода на ухо секретарю партячейки.

— М-да, — неопределенно протянул секретарь.

Он понимал, что надо как-то заканчивать эту фонетическую вакханалию, но не знал как. К тому же он надеялся, что авось само рассосется. Но когда кто-то крикнул: «Кывщ требую поставить на голосование!», а зал ответил одобрительными аплодисментами, понял, что само не рассосется.

— Они сейчас кывщ какой-то на голосование ставить будут, — угрожающе зашипел ему в ухо представитель райкома.

Секретарь партячейки мгновенно вспотел. Не хватало только, чтобы сейчас на голосование поставили очередной набор шипящих согласных. И поди потом пойми, за что они тут проголосовали — может, против советской партии.

Он сглотнул комок, резко встал и, громко постучав ложкой по графину с водой, обратился к залу.

— Товарищи, э-э-э… я думаю, собрание можно считать закрытым.

— Выкчщ? — крикнул кто-то из зала.

— Выкчщ, — после небольшой паузы уверенно согласился секретарь, приготовившись к худшему.

Но зал почему-то взорвался бурными аплодисментами. Покрасневший от смущения секретарь стал собирать папки с документами. Довольные рабочие потянулись к выходу. Это собрание так потрясло сидевшего в зале корреспондента «Вечерней Москвы», что уже на следующий день в газете появилась полная стенограмма этого знаменательного события. А, прочитав ее, все московские и подмосковные заводы и фабрики, колхозы и учреждения принялись проводить подобные собрания. Так «пзхфчщ» сделал свой главный и решающий шаг — с газетных полос в народ. Детским лепетом казались теперь первые робкие газетные статьи с цитатой Сталина — народные массы созрели для нового почина. Собрания теперь проводились легко и без обычного добровольного принуждения — люди сами спешили постановить, что «джвх будет щызгы», а «взхкн решительно осуждает фщшц». Стенограммы этих бесконечных заседаний бурной рекой стекались в Москву, где уже никто не знал, что со всем этим половодьем делать. Тем более что зараза проникла и в последний оплот «разума» — министерство госбезопасности. И это было воистину началом конца. Теперь обвиняемые подписывали признания, состоящие из всяких шипящих согласных, а следователи вынуждены были эти признания подшивать, а обвиняемых выпускать, ибо сажать за всякие «щызвх» они не могли, а интересоваться, что это значит, боялись: Сталин слов на ветер не бросает. В деревнях теперь распевали частушки примерно такого содержания: