— Прекратить истерику! — властно требует он, и все покорно замолкают. — Я вам наглядно показал, чем грозит неповиновение. Надеюсь, вы не столь тупы, чтобы забыть сей урок. Валерия и Милана, уберите это. Уборочный инвентарь вы сможете найти в комнате бортпроводника. Выполнять!
Носок его белоснежной туфли брезгливо тычется в развороченное тело, которое недавно было гопником. Которое ещё вчера ходило, говорило, грабило и пугало мирных жителей города.
— Я? Я что вам уборщица! — взвивается девица в серебристом платье. — Вы не имеете права!
— Я думал, ваши интеллектуальные способности гораздо выше, — с деланым сожалением вздыхает куратор. — Неужели мне и вас придётся наказывать, Лера?
Девица встаёт и покорно направляется к трупу, за ней семенит брюнетка в красном. Та молчит, лишь морщится и прикусывает нижнюю губу.
— Думаю, инструктаж окончен, и вопросов ни у кого не осталось. Отдыхайте, уважаемые студенты.
С этими словами Молибден плюхается в соседнее кресло, рядом со мной. Да уж, везение — не мой конёк. Инстинктивно сжимаюсь, отодвигаюсь, стараясь находиться от, заляпанного чужой кровью монстра как можно дальше.
— Не бойся меня, — рука куратора ложится мне на плечо, и я, сквозь ткань свитера ощущаю исходящее от неё тепло. Обычное, человеческое, даже доброе.
Застываю, затаив дыхание, не понимая, как реагировать, не зная, что произойдёт через минуту.
— Воды принести?
Мотаю головой, хотя пить очень хочется. Но брать стакан из рук монстра, пить при нём, а потом этот стакан возвращать, благодарить, кажется выше моих сил. Ничего, обойдусь.
— Привыкнешь, — спокойно произносит куратор. — Просто, пока ты не осознаёшь, какие возможности тебе открываются. Главное — хорошо учись.
Отчаянно завидую всем остальным. Пузатому чиновнику, многодетной матери, двум долговязым паренькам, седовласой даме. На время полёта они предоставлены сами себе, освобождены от давящего присутствия Молибдена, от его цепкого взгляда, обволакивающего запаха и сладкого, вязкого, с лёгкой горчинкой, словно гречишный мёд, голоса.
А девицы работают. Натянув на руки резиновые перчатки, облачившись в синие халаты, они с начала упаковывают тело в пластиковый пакет, затем, елозя по полу тряпками, отжимают их над ведром, вода сразу же окрашивается красным.
— Я не садист, не монстр, я твой наставник, твой единственный друг на острове, пусть ты пока не понимаешь этого.
От его слов, даже страх немного отступает, а рот сам собой раскрывается от удивления. Нет, куратор Молибден, вы не садист, не монстр, и уж никак не друг, вы сумасшедший, вы- псих.
— Моим другом ты был десять лет назад, Данила. — хриплю, изучая строгое лицо, знакомую родинку над верхней губой, широкие скулы, золотистые, густые, как у девушки, ресницы. Мой Данька, мой Крокодил стал взрослым мужчиной. Красивым, сильным, опасным.
— Не рада моим достижениям? — Крокодил одаривает меня одной из своих очаровательных, солнечных улыбок. И на мгновение мне чудится, что он тот же бесшабашный, немного сумасшедший Данилка. Что вот прямо сейчас, он хлопнет меня по плечу и скажет:» Не горюй, Мелкая, прорвёмся!»
— Мальчишкой ты мне нравился больше. В кого ты превратился, Данька? Откуда в тебе столько жестокости? — говорю и тут же прикусываю язык. Сейчас, чего доброго, сочтёт моё высказывание слишком дерзким, и в пластиковый пакет засунут уже моё тщедушное тело.
Никогда не думала, что взглядом можно порезаться, а о улыбку ожечься. Серые глаза бывшего товарища полосуют меня резко, больно, словно лезвием бритвы, от чего я, инстинктивно втягиваю голову в плечи. Сильные пальцы до боли сжимают моё плечо.
— Давай договоримся, Мелкая, — цедит он сквозь зубы, плотно приникая к моему уху, обжигая его горячим дыханием. — Наше детдомовское прошлое — осталось в прошлом. Крокодила больше нет, есть куратор Молибден, которого ты беспрекословно слушаешься и от которого не ждёшь никаких поблажек. Обсасывать и мусолить детдомовские воспоминания я не собираюсь. У меня другая жизнь, другие интересы и другие цели. Так что, держи язык за зубами, если хочешь выжить. Тебе понятно, Илона?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Киваю, до крови прокусывая щёку. Мимолётная радость встречи испаряется, надежда на понимание и снисхождение с его стороны испаряется тоже. Правильно, что было, то было. Человек должен двигаться вперёд, думать о будущем, а не обсасывать замшелое прошлое. Но как же всё-таки горько от того, что наша дружба, наша неуклюжая нежность друг к другу навсегда похоронена, растоптана и смята, как рваная, пожелтевшая от старости, тряпка.
Наверное, я всё же задремала, так как, когда раздаётся приказ куратора приготовиться к посадке, каких-то несколько секунд размышляю над тем, где нахожусь, и что вообще происходит, почему всё вокруг стало ядовито-розовым. И только потом соображаю, что свечение цвета фуксии льётся из иллюминаторов, зловещее, неприятное, отталкивающее. Пространственный портал. По тому, такая слабость в теле, звенит в ушах, воздух с каждой секундой становится всё гуще, и ужасно хочется пить. Может, я напрасно отказалась от воды, предложенной Молибденом? Самолёт трясёт, салон наполняется испуганными голосами, кто-то читает молитву, кто- то всхлипывает, кто-то матерится. Наконец, розовое сияние за стеклом бледнеет, и пространство вновь наполняется солнечным светом. Бросаю взгляд в иллюминатор, столбенею от восхищения. Самолёт кружит над ослепительно- бирюзовой водой, бликующей в лучах южного солнца, а в центре водной глади, подобно яркому блюду, выделяется остров. Зелёные рощи, лиловые горы, жёлтые и рыжие пашни, усыпанные разноцветьем долины. Праздничный пирог, нашпигованный ядом.
Глава 3
Бывают такие сны, жуткие. Обычно, они приходят во время болезни, когда воспалённое сознание балансирует между кошмаром и бредом. Когда ты пытаешься выбраться, проснуться, разорвать пугающую пелену забытья, вынырнуть на поверхность, но продолжаешь барахтаться в ядовитом омуте собственных больных фантазий, ярких, сюрреалистичных, зловещих.
Остров и территория самой академии пугают своей красотой, от которой начинает слегка мутить. Вздымающиеся в пронзительно- голубую высь, искрящиеся на солнце фонтаны, стройные, высокие, упирающиеся в самое небо колонны кипарисов, крикливые птицы с пёстрым оперением, тяжёлые, словно ковры, огромные клумбы со всевозможными цветами, от маргариток до гладиолусов. Но больше всего здесь роз. Брызги воды, долетающие со стороны фонтанов, блестят на алых лепестках, как жирные капли артериальной крови, от чего, цветы кажутся хищными, поглощающими чужие жизни, тварями. И запахи. Очень много в этом месте всевозможных запахов. Они смешиваются, сплетаются в пёстрый узор, дополняя и продолжая друг друга. Густой и душный аромат роз, свежесть морского бриза, горьковатая терпкость кипарисовой хвои и эвкалипта. Воздух неподвижный, плотный, хоть ножом его режь как плавленый сыр.
Нам приказывают остановиться напротив огромного здания, мрачного, монументального, отталкивающего своей строгостью, к массивным дверям которого, ведёт чёрная чугунная лестница, охраняемая клыкастыми волками, так же вылитыми из чугуна. За монументальной чёрной громадой, виднеются ещё пара корпусов, поскромнее, из обычного белого кирпича, скорее всего, жилые постройки.
— Приветствую вас в стенах магической академии Конгломерата, господа студенты.
Худощавый, сгорбленный старик стоящий на самой верхней ступени на фоне здания, кажется и вовсе крошечным. Смуглая с желтизной кожа его лица и рук контрастирует с белоснежной копной седых волос и длинной, доходящей до пупка, бородой. И вроде бы, старик, как старик, ничего особенного, много таких в поликлиниках обитает, но от этого деда веет какой-то необъяснимой мощью, разрушительной энергией, властью, впрочем, как и от куратора Молибдена. Звери, оба. Вот только куратор — зверь молодой, амбициозный, тщеславный, а старик- мудрый, хитрый и опытный.
— Моё имя Иосиф Рудольфович, но обращаться ко мне вы обязаны: Ректор Крабич.
