Право, это будет потрясающе интересно. Вот так, в рождественский вечер сидя перед камином с бокалами придающего силу коньяка, мы можем позволить себе расслабиться. Причем, в отличие от профессиональных разборок на супервизиях, нам нечего беспокоиться о своем реноме. Мы можем быть предельно откровенными.
Ну, как вам такое предложение? – спросил Вайсман, обращаясь одновременно как бы ко всем и в то же время ни к кому конкретно, чтобы не ставить кого-либо из гостей персонально в неудобное положение.
Что происходило в головах гостей, Вайсман не мог знать. Но, судя по тому, что никто из них не произнес ни слова, его предложение не было встречено с таким энтузиазмом, на который он рассчитывал. Вайсману ничего не оставалось как вкрадчиво, смягчая интонации, уточнить:
– Или мое предложение кого-то смущает?
Повернув голову к Разумовскому, он обратился к своему коллеге, который потягивал коньяк, но при этом выглядел каким-то отстраненным:
– Вадим, ты ведь неоднократно сетовал на то, что психоаналитики не до конца искренни в своих представлениях клинических случаев на супервизиях. Сейчас же в этой дружеской компании можно быть предельно честными друг перед другом и поделиться тем, о чем не решаемся говорить на официальных мероприятиях.
Понимая, что задуманный им план висит на волоске и многое зависит от того, поддержит ли его Разумовский или нет, Вайсман как бы просительно и чуть ли не с мольбой посмотрел в глаза своему закадычному другу:
– Что скажешь, Вадим?
Разумовский осторожно, как бы раздумывая над ответом, не спеша, немного растягивая слова, обронил:
– Идея неплохая. Требуя искренности от своих пациентов, мы сами сознательно или бессознательно оказываемся в большинстве случаев лжецами.
Поэтому рассказать вот так запросто о своих взаимоотношениях с пациентами без умолчания о чем-то сокровенном и без утаивания того, за что подчас коришь себя, дорогого стоит.
Однако есть одно но.
– Какое? – осторожно спросил Вайсман.
– Как ты, Аркаша, представляешь себе возможность вывернуть душу наизнанку, зная, что завтра, уже на трезвую голову, придется не только смотреть в глаза друг другу, но и испытывать опасения по поводу излишней откровенности?
– Не вижу ничего страшного, – ответил Вайсман. – Мы же интеллигентные, порядочные люди, и вряд ли стоит опасаться того, что кто-то из нас воспользуется откровениями коллег.
– Так-то оно так, – продолжал осторожничать Разумовский. – Но разве ты сам, Аркаша, не умолчишь о чем-то, что тебе представится не совсем удобным рассказывать в присутствии нашего уважаемого профессора и молодого коллеги?
Не успел Вайсман ответить Разумовскому на достаточно каверзный для него вопрос, как молчавший до сих пор профессор Лившиц с присущими ему теплыми интонациями в голосе сказал:
– Коллеги, прошу не беспокоиться по поводу того, что мое присутствие окажется для кого-то из вас сдерживающим фактором, препятствующим раскрепощению мыслей и чувств. Видит Бог, не такой уж я монстр-ретроград, каковым, как я слышал, меня считают подчас. Да, я действительно принципиально отстаиваю те позиции, которые мне представляются не только лично приемлемыми, но и профессионально необходимыми. Но, поверьте, ничто человеческое мне тоже не чуждо.
Вайсман облегченно вздохнул, понимая, что лед тронулся. «Кажется, все в порядке», – подумал он про себя.
А профессор Лившиц, обведя взглядом сидящих у камина коллег и немного переведя дух, успокаивающе добавил:
– Что касается лично меня, то я готов рассказать какую-нибудь терапевтическую историю и постараюсь быть с вами, коллеги, предельно откровенным.
Поведя бровью, Киреев поставил на журнальный столик свой бокал с недопитым коньяком и, обращаясь к Разумовскому, иронически сказал:
– Зря опасаешься, Вадим. Видишь, как все хорошо! Уж если наш уважаемый профессор готов поделиться с нами самым сокровенным, то что остается делать нам, грешным.
Вайсман удивленно взглянул на Киреева. Он никак не ожидал поддержки с его стороны. Напротив, ему представлялось, что Киреев чего-нибудь да отчебучит. Поэтому он был рад тому, что, как говорится, пронесло.
Но не тут-то было. Киреев со свойственной ему прямотой стал говорить такое, что Вайсмана чуть не хватила кондрашка.
– В самом деле, ну чего нам стесняться и тем более опасаться! Уважаемого профессора, который может осудить кого-нибудь из нас за, скажем так, не совсем тактичное поведение по отношению к пациентам? Нашего молодого коллегу Виктора, еще не очень-то поднаторевшего в клинической практике? Их обоих за то, что они могут сделать происходящее здесь достоянием общественности?
– Ну что ты, Валера, такое говоришь! – перебил Киреева Вайсман. – Зачем впадать в крайности?
Я уверен, что ни Иннокентий Самуилович, ни Виктор даже в мыслях не допускают подобного.
– Да брось ты, Аркаша! – продолжал как ни в чем не бывало Киреев. – Все мы люди, все мы человеки. И что у каждого на уме – никому не ведомо.
Впрочем, лично я не испытываю никакого беспокойства по этому поводу. Честно говоря, мне до лампочки, что подумают обо мне другие психоаналитики.
При последних словах Киреев повернулся к профессору Лифшицу и полушутя-полусерьезно произнес:
– Пардон, уважаемый профессор, я вовсе не имею в виду вас лично.
Я хотел сказать, что мне безразлично, что говорят по поводу моей персоны те психоаналитики, которые ни черта не смыслят в психоанализе как таковом. И я не боюсь утратить авторитет в глазах одного из представителей молодого поколения.
Если, скажем, Виктор не поймет смысла моей работы с пациентами, то тем хуже для него. Однако, надеюсь, такого не случится.
Как бы там ни было, но мне лично нечего скрывать. Как и наш уважаемый профессор, я готов поделиться с вами любой терапевтической историей. Если, разумеется, еще буду в состоянии это сделать после того как пропущу через себя остатки коньяка.
Усмехнувшись не то чтобы нагло или развязно, но, скорее, вызывающе, Киреев, сидя в кресле, демонстративно закинул ногу на ногу и заключил свой пассаж словами:
– Только давайте договоримся ничего не приукрашивать и не стесняясь называть вещи своими именами.
Хоть раз в жизни мы можем быть честными перед самими собой?
Речь идет не об исповедальности. Мы ведь не в церкви и не на кушетке у какого-нибудь хренового психоаналитика. Просто поделимся друг с другом своими конкретными историями.
– Вот-вот, – поспешно добавил Вайсман, беря инициативу снова в свои руки. – Именно это я и предлагал. Каждый из нас честно и откровенно поделится своим опытом работы с пациентами.
Полагаю, что у всех нас есть интересные и поучительные терапевтические истории.
– Чего-чего, а этого у нас не отнять, – заметил Разумовский. – Подчас приходится иметь дело с такими пациентами, история жизни которых, включая их любовные похождения, тянет не на один детективный роман.
Важно только, чтобы мы не прибегали к наукообразному описанию их, как это имеет место на конференциях и супервизиях.
Чем проще будем излагать свои истории, тем доступнее станет понимание того, в чем мы преуспели, а где потерпели поражение, как нас порой обманывали пациенты, и почему мы сами были рады обманываться и на их, и на свой счет.
– Ну и прекрасно, – подытожил суждения своих коллег Вайсман. Надеюсь, поведанные нами истории окажутся поучительными во многих отношениях, и каждый из нас с интересом выслушает другого.
Он провел рукой по своей лысине, точно отгоняя от себя лишние мысли, и, обращаясь к присутствующим, сказал:
– Если у вас нет каких-либо возражений, то позвольте, дорогие друзья, на правах хозяина дома первому приступить к рассказу одной истории, которая мне сейчас пришла на ум.
Однако, тут же спохватившись, Вайсман посмотрел вопрошающе на профессора Лившица:
– Или, имея столь богатый терапевтический опыт, быть может, вы, Иннокентий Самуилович, хотите поведать нам о какой-либо своей наверняка потрясающей истории:
– Нет, нет, Аркадий Григорьевич! – возразил профессор Лившиц. – Я с превеликим удовольствием послушаю ваш рассказ.
– Давай, Аркаша, – поддержал Вайсмана Киреев, – только не тяни кота за хвост и как на духу поведай нам о своих терапевтических приключениях.
Вайсман встал, потушил одну из стоящих на камине свечей, которая уже оплыла. Затем снова плюхнулся в мягкое кресло, чуть прикрыл глаза и начал свое повествование.
Испытание на прочность
Это было несколько лет тому назад.
К тому времени я уже постиг, как мне казалось, не только азы психоанализа, но и технические тонкости работы с пациентами.
Словом, меня трудно было сбить с пути праведного даже тогда, когда приходилось иметь дело с молодыми красивыми девушками.
Не скрою, мне всегда нравилось работать с прелестными женщинами. Я получал какое-то особое удовольствие от общения с ними. Но это не мешало моей профессиональной деятельности. Скорее, наоборот, способствовало росту как терапевта, поскольку чаще всего меня посещало творческое вдохновение.
